А если души вообще нет?
- У нас нет коньяка?
- Эй, что стряслось-то? Что?
Татка рядом, и от её встревоженных глаз, от её сердечного участия, у меня внутри ломается что-то, и слёзы закипают и текут по щекам.
- Рассказывай немедленно, что стряслось!
- Ничего… - срывающимся голосом бормочу я.
Я плачу беззвучно, горячие, горючие слёзы текут за воротник. Зря текут. Всё равно легче уже не будет.
- Ты была у него? Я не пойму. Ты до него доехала или нет?
Наверное от слёз сигарета такая противная. Татка подсунула пепельницу, включила чайник. Села рядом.
Я вытерла слёзы.
- Ничего. Когда я пришла… у него была девушка...
И опять горюче потекло из моих глаз.
- Ну и что?
- Всё.
Я замолчала, стараясь не смотреть на Татку – я и сама себе была противна.
- Дальше-то что? Вы поругались?
- Нет, - я судорожно вздохнула. - Я просто ушла.
- Из-за девушки?
Я молчала.
- А девушка что?
- Ничего. Тоже ушла.
Слёзы кончились, оказывается мало их было.
- Ну, я пока трагедии-то не вижу, - сказала Татка. – Девушка какая-то зашла. Он в служебном помещении устроился. Значит к нему в любой момент может кто-то завалиться. В том числе и девушки.
- А и нет никакой трагедии, - горько сказала я. - Просто сухие факты. Просто я – одна из многих, кем он утешается.
- Чего-чего? – с интересом спросила Татка. – Утешается? Они что, в постели были?
- Ну, почти, - мстительно сказала я.
- А как же ты зашла? – удивилась Татка. – Неужели дверь взломала?
- Открыта была дверь, - я тяжело вздохнула.
- Ах, открыта дверь, - протянула Татка. – Ну, это ничего не значит. Можешь не волноваться. Когда у людей что-то серьёзное, они запираются.
- Я не понимаю, - сказала я. – Два человека стоят целуются. Это что, несерьёзно?
- Круто, - сказала Татка. – Но вообще это не всегда уж вот так серьёзно-то. А ты что, прямо видела? Прямо можешь поручиться, что они целовались?
- Не знаю, - сказала я. – Не в этом дело.
- Ах, не в этом дело, - сказала Татка. – Тогда вот что. Давай, раздевайся, разувайся и будем чай пить. Булка и варенье есть. Ты хоть сегодня пообедала?
- Нет, конечно. Бегала весь день. У археологов чаем напоили.
- У нас суп остался, сейчас разогрею.
- Не буду я суп. Я ничего не могу.
- Нет, ты съешь! А потом будем разбираться.
- Да не буду я ни в чём разбираться! Не в чем тут разбираться! – закричала я. – Мне и так всё ясно! Я просто одна из всех! Одна из многих! Понимаешь?
- А надо как? – спросила Татка кротко.
- Не знаю! – воскликнула я яростно.
Нервно встала, сняла плащ, швырнула его в сторону вешалки, туда же полетели оба сапога друг за другом, Татка только головой качала. Я кинулась в ванную, остервенело умылась холодной водой, и сразу же заплакала снова, присев на край ванны – громко, навзрыд…
Татка прибежала, охала, кинулась за водой, потом за таблетками, потом – по комнатам за какими-то каплями – я уже плохо помнила, мне стало холодно, потом сразу жарко, я срывала с себя всю одежду, бросала на пол, жалуясь, что меня всё душит, Татка махала на меня тетрадями, журналами, отпаивала какими-то противными каплями, и, наконец, я затихла на своей постели, вжавшись в неё изо всех сил, стиснув себя в комок и боясь двинуться - нашла какой-то положение, чтобы стало легче дышать. Оказывается, дышать надо было особенным образом. Паника медленно отступала от меня.
- Сколько времени? – спросила я шёпотом, не двигаясь, надо было проверить, могу ли я говорить.
- Без десяти два, - так же тихо ответила Татка.
И в этот момент в дверь постучали.
Татка встревоженно кинулась к дверям, я услышала короткий разговор, потом звук открываемой задвижки. Наверное, девчонки пришли узнавать, жива ли я ещё, Татка, наверное, весь этаж переполошила…
Я неловко подняла голову от подушки, Татка стояла с ошарашенными глазами.
- Это к тебе…
Мне показалось, в комнату вошла цыганка. В длинной юбке, в сапожках на каблучках. Я испуганно села в кровати. Цыганка уверенно встала посреди комнаты и оказалась… Норой. Да, это была Нора - в пёстром шёлковом платке, повязанном поверх распущенных волос и крошечной пижонской лаковой курточке.
- Вставай, пошли!
- Куда? – еле выговорила я.
- Вставай-вставай! Всё равно ведь не спишь. И не уснёшь. И я с вами, дураками, не сплю. А мне надо хоть на пару часов прикорнуть… Пошли, что сидишь!
- Зачем? Я не хочу!..
- Думаешь, я очень хочу? Да дай ты ей кофту какую-нибудь! – прикрикнула она на остолбеневшую Татку. – Холодно там, внизу! И быстрей давайте, у меня такси стоит, и копеечки тикают!
- Я не поеду никуда! – упрямо сказала я.
- А я тебя никуда и не повезу, - Нора выдернула из рук Татки свитер и бесцеремонно натянула мне на голову. – Одевайся. Это я поеду. Домой. Или мне тут всю ночь с вами вошкаться?
Я ничего не понимала. Но и сил разбираться не было, я покорилась. Меня засунули в свитер, нацепили на ноги тапочки. Нора придирчиво всмотрелась в меня, потом подхватила и потащила из комнаты.
Пока мы спускались по лестнице, она не проронила ни слова.
Внизу в вестибюле, на скамейке, в тёмном углу сидел, уронив голову на руки, князь. При виде нас он встал. Нора подвела меня к нему и буквально ткнула в его руки, ему ничего не оставалось делать, как обнять меня. Мне уже было совсем всё равно.
- Значит, так, - сказала Нора, коротко взглянув на часы. – Он ни в чём перед тобой не виноват. Сейчас сидите тут хоть до утра и всё выясняйте. А я поехала домой. Аривидерчи. Про кольцо не забудь, - бросила она князю и направилась к выходу.
Пёстрая цыганская юбка полыхнула в стеклянных дверях, двери сомкнулись. Мы остались одни. Наступила тишина. Я села на диван и так же, как он, положила голову на руки.
- Я приехал, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке, - помолчав сказал князь. – Если ты не хочешь меня видеть, я уйду.
- Такси ушло, - медленно сказала я.
- Пешком пойду, - сказал князь невозмутимо.
И посмотрел на меня. И я медленно подняла на него глаза.
- Знаешь, - сказал он тихо. - Я чуть не умер.
- Я тоже, - сказала я. - Я тоже чуть не умерла. Но Татка меня спасла.
Он усмехнулся.
- А меня Нора спасла.
- Она нас обоих спасла, - сказала я.
- А хочешь пойдём гулять? - сказал он. - Погода такая хорошая. Весной пахнет.
- Хочу, - сказала я.
И опять заплакала. Но уже счастливо.