ч.4.13.
Я вошла первой, готовая ко всему. К тому, что окажусь в параллельном мире или даже на берегу моря в Крыму.
Но я оказалась в самом обыкновенном подъезде, темноватом, тесноватом. Коричневые обшарпанные стены. Старая, мелкая, жёлтая плитка на полу. Много раз крашенные перила. Мягко, невнятно пахло чем-то съестным, похоже, пельменями. Почтовые ящики слева, двери справа. Всё штатно. Ничего особенного.
- Начнём? – спросила Татка, оглядевшись в полутьме. – Или будем искать квартиру четырнадцать?
Я представила, как стою перед дверью с надписью «14». Цифры написаны мелом от руки. Или краской от руки. Или стандартная табличка. Я поёжилась, быстрым взглядом обшарила двери. Первой квартиры не было вообще. Сразу шла вторая, потом третья и почему-то пятая.
- Давай отсюда начинать. Чтобы не путаться, - решила я, и Татка кивнула.
Первую дверь нам не открыли. За второй раздалось нежное шебаршение, и детский голосок промяукал: дома никого нет. А вот третья дверь открылась, и нас впустила в прихожую маленькая, лучезарная бабулька в церемонной белой кофточке с брошкой. Раньше про таких говорили «из бывших».
- Вам надо к Тосеньке, - авторитетно сказала бабулька, доброжелательно выслушав наш хорошо отрепетированный спич. – Она довоенная. А я послевоенная, нас сюда поселили в сорок пятом. Из эвакуации вернулись - дома нашего нет. Бомба, прямое попадание. Нам сюда ордер дали. А Тосенька в этом районе всю жизнь прожила. Антонина Григорьевна Печёрская, второй этаж, двадцать шестая квартира.
Начало было неплохим. Мы потопали на второй этаж.
Тосенька оказалась почти копией нижней старушки – тоже в белой блузочке под тёплой кофтой, но повыше ростом и менее разговорчивая. Молча впустила нас в прихожую, молча выслушала, односложно позвала в комнату.
В комнате было светло, пусто. Окно выходило во двор, и на какую-то секунду вид двора снова показался мне остро-знакомым. Но лишь на секунду – чувство прилетело, и сразу ушло.
Мы уселись за стол, накрытый старой льняной скатертью, я незаметно огляделась. Вся мебель в комнате была старая. И Тосенька была довоенная, и мебель была довоенная: деревянный жёсткий диван, тёмный посудный шкаф, тёмный комод. На комоде стояло овальное зеркало, обрамлённое с двух сторон двумя узкими стеклянными вазами. Перед зеркалом, красиво в нём отражаясь, стояла фигурная шкатулка нежно-зеленовато-белая, фарфоровая на вид. Пока Татка рассыпалась в извинениях, я косилась на эту шкатулку. Что-то тревожащее было в ней, она притягивала взгляд. Очень хотелось встать и рассмотреть её поближе, но пока это было неудобно. Мне даже озираться было неудобно: ведь мы пришли по делу.
- У нас есть сведения, - деловито объясняла Татка, - что семья проживала по этому адресу. В военных архивах не сохранились сведения. И вот, вся надежда на вас, Антонина Григорьевна.