- А почему нет? Всё бывает на свете! И за столько времени можно перепутать две семьи! – горячо настаивала я, мне очень не хотелось расставаться с надеждой. – А может быть, у них и фамилии были чем-то похожи? – предполагала я уже совсем несуразное. - Я вот тоже росла на улице с двумя подружками, у которых были одинаковые фамилии. Егоровы. И не родственники, нет! Просто однофамильцы.
- Может быть, - сказала хозяйка, и разгладила руками скатерть перед собой. – Может быть, и так. Что помнила – всё вам рассказала.
Я почувствовала неловкость и стеснённо замолчала. Конечно, она вообще не обязана сидеть тут с нами и вспоминать – тем более, явно печальное для неё.
- Просто для нас это очень важно, - повторила я снова чуть ли не дрожащим голосом.
- Сходим ещё в пятиэтажку, - примирительно сказала Татка, пометила что-то у себя в блокноте и подняла голову. – Так, давайте поговорим про адрес. Я так понимаю, пятиэтажка расположена по Воеводину, а не по Трубниковскому?
- Да, - кивнула хозяйка. - Пятиэтажка по Воеводину.
- Так какой же из них настоящий дом один?
- Наш дом по Трубниковскому - один дробь два. А пятиэтажка по Воеводину - два дробь один. Нас всегда почтальоны путают, особенно, если новенькие.
- Всё-таки, что-то тут не так, - снова не выдержала я. - У нас точный адрес: дом один, квартира четырнадцать.
- Нет-нет, это какой-то другой дом, - покачала головой хозяйка. - У нас нет квартиры четырнадцать. У нас тринадцать и сразу шестнадцать.
- Как это так? – удивились мы опять с Таткой вместе.
- Знаете, сюда после революции поселили рабочих с окраин, - начала объяснять хозяйка. - Комнаты разгородили, каморок налепили, лишь бы народ запихнуть. Так и пронумеровали. А когда после войны ремонт начался, слили некоторые комнаты, чтобы попросторней людям было. А к нумерации уже привыкли. У нас и седьмой квартиры нет. Шестая, а потом сразу восьмая.
- Дикая какая-то история, - Татка помотала головой. – Ладно, разберёмся, - она посмотрела на меня, и я не очень уверенно кивнула.
- У нашего Трубниковского переулка интересная судьба, - сказала хозяйка. - Его Калининский разрезал на два куска. А когда-то давно он тоже был из двух частей. Как раз в этом примерно месте. От церкви, - она показала рукой, - вот эта часть до Композиторской называлась Чёртов переулок. А дальше шла Стрелецкая улица.
- Что? – мне показалось что я ослышалась. – Стрелецкая улица? Вы сказали: «Стрелецкая?»
- Да, Стрелецкая, - подтвердила хозяйка. - И она шла до самой Поварской. Потом всё соединили в один переулок, Трубниковский. А теперь, вот, опять его располосовали.
- Стрелецкая улица… - проговорила я вслух. – Совершенно невероятно. Не может такого быть...
У меня вдруг мурашки пошли по коже. Стало трудно дышать. Я встала из-за стола. Татка встревожено посмотрела на меня,
- Какая красивая шкатулочка у вас… - пробормотала я, чтобы скрыть своё состояние. - Можно я посмотрю?
Я сделала шаг к комоду, мельком увидела себя в зеркале и – не узнала. Чужое, опрокинутое лицо.
- Она у вас давно, эта шкатулка?
Шкатулка была до безумия знакома. Там, внутри, должна была быть пудра… Вот так открываешь треугольную фигурную крышку с белым античным профилем – а под ней комок ваты, легко окрашенной розоватым цветом... Рашель. Так назывался цвет…
- Она ведь старинная? Это же не фарфор, это...
- Это бисквит, - сказала Антонина Григорьевна. – Фарфоровый бисквит. Я бы не сказала, что старинная. Такого в двадцатых, тридцатых годах делали много. Вазочки, шкатулки… Во всех домах они стояли. Мне от свекрови перешла, храню вот, хотя и старомодное уже…
- Ой, что вы, такая красота, конечно, надо хранить, - сказала я, незаметно приоткрывая крышечку.
Не было там пудры «Рашель». Лежали там старые пуговицы и немножко мелких денег сверху. Я смутилась, быстро закрыла крышку, отошла от комода. Мне хотелось на воздух.
- Спасибо вам огромное, вы нам очень помогли. А сейчас нам уже пора.
Татка, кажется, собиралась ещё что-то спросить, но посмотрела на меня и тоже встала из-за стола.
- Ну, ты чего сбежала-то? – попеняла она мне на ходу, когда мы скатились с лестницы – я первая – и почти побежали через уже тёмный двор.
Не отвечая, я бросилась вон со двора, добежала до первой скамеечки и плюхнулась на неё.
- Всё, не могу больше, - я прикрыла глаза, показалось, что слишком сильно светит фонарь. – Устала. Устала находить и сразу терять.
- В пятиэтажку, значит, не пойдём? – спросила Татка, озабоченно заглядывая мне в глаза.
- Никуда я не хочу. Ничего не выходит у нас. Ничего не получается.
- Ну как же не получается! – воскликнула Татка. – Мы же, по сути, нашли Белку.
- Мы нашли Искру, - горько сказала я. – То есть, совершенно другую девушку.
- Да мы ничего ещё не проверили! - воскликнула Татка. – Мы в пятиэтажке не были, мы школу не нашли, где могла учиться Белка, мы не проверили её подруг и друзей. Вот эта Наташа Огарёва. Её же тоже надо найти.
Я вздохнула. Посмотрела на Татку. Она стояла передо мной, и весь её вид говорил о нескончаемом энтузиазме. У меня же в душе было пусто и безразлично. Словно та скромная, почти бедная квартирка выпила мои последние силы. Хотелось просто тупо сидеть и тупо смотреть в одну точку. И ничего не планировать.
И ни о чем, ни о чем не думать…