Ладно, это всё потом, что тут у нас в смысле нумерации. Первой квартиры как бы нет, сразу вторая… Отлично. Я потопал дальше, вглядываясь в двери. Совсем скоро на дверях очутился номер двенадцать, потом тринадцать. Ага, вот сейчас... Но на следующей двери висел аккуратный синий квадратик с номером «16».
Интересное кино. Я обежал всё по второму кругу. Ни тринадцатого, ни четырнадцатого номера не было. Я постучал в квартиру под номером «13» и подождал. Мне не открыли.
А вот дверь шестнадцатой квартиры под моей рукой открылась сама. С изумлением я обнаружил, что это дверь не в квартиру, а в маленькую прихожую, из которой вели ещё две двери – направо и налево. На двери, ведущей направо, красовалась крупная цифры «1» и «4»
Я почувствовал волнение. Вдруг всё, что было связано с этим адресом, обрушилось на меня одним потоком. Обрушилось и утопило. В том, ушедшем. Я сам словно исчез, а девушка встала передо мной совсем живая, совсем близко. Так близко, что пересохли губы.
Я перекатил себя с пятки на носок, чтобы унять волнение. Эти две цифры на двери – я даже не ожидал, что они так прострелят меня насквозь. Хотя за это время я сто тысяч раз повторял про себя, и вслух, и шёпотом, словно молитву: Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать… Трубниковский переулок, дом один… Трубниковский переулок… Она жила здесь. Касалась этой ручки своей рукой. Подметала этот крошечный коридорчик. Выбегала из двери в своём синем платье, кричала через плечо: «Я ушла!».
«Если меня не будет возле Большого тетра, значит, я верчусь перед зеркалом» «А я хочу видеть, как ты вертишься перед зеркалом». «Тогда приходи. Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать…
Я глубоко вздохнул и, наконец, готовый ко всему, решительно позвонил. Дверь открылась быстро.
На пороге стояла… Белка.
Белка. Это было совершенно невероятно. Но это была она. В своём синем платье с белым воротничком и с комсомольским значком на груди. С двумя косами - одна была за спиной, вторая перекинута вперёд. Я замер, не зная, что сказать. Не зная, что думать.
Она смотрела весело, дружелюбно и вопросительно.
И – не узнавала меня.
Наверное, у меня было странное лицо. Я, действительно, дико чувствовал себя: мне хотелось кинуться к ней, схватить, обнять, хотелось взять её мягкую косу, прижать к лицу, поцеловать… но я понимал, что это было бы идиотской выходкой, она не узнавала меня…
Она меня не узнавала…
- Вы к папе? – наконец, спросила она, улыбаясь. – Это вы звонили?
Я буркнул что-то невнятное, я всё ещё не знал, что сказать. Не знал, что делать.
- Вы подождите, если хотите, - сказала она живо. – Папа ещё с работы не пришёл, проходите в комнату.
Я прошёл. Большая, пустоватая комната. Массивный письменный стол с тяжёлыми резными ножками в углу, с лампой зелёного стекла. У окна - ещё один стол, под белой скатертью, и она позвала меня туда.
Вообще-то мне следовало бы проснуться. Но я не хотел.
Я не хотел просыпаться. Мне всё нравилось тут, и я понимал, что хочу, безумно хочу остаться.
Белые кружевные занавески на окнах, цветущие гераньки на подоконниках. Этот стол, покрытый крахмальной скатертью. На газете были разложены готовальня, ватман с чертежами, рейсфедер, тушь в пузырьке…
- Это… ваши работы? – спросил я стеснённо.
- Да. А вы любите чертить? Вам нравится?
Я что-то мямлил. Я просто не понимал, как надо жить теперь…
- А я так люблю. И папа считает, что мне надо много чертить, раз я собираюсь на инженера.
Значит, она ещё школьница. Конечно же, она меня не знает. Мы просто ещё не встретились...
Незаметно я сдвинул уголок готовальни и прочёл на газете: 26 апреля 1940 год.
- Можно посмотреть? – я кивнул на чертежи.
- Конечно! Вам интересно?
Мне было интересно. Там, в штампе, внизу, в правом углу, должна стоять её фамилия. После слова: «чертил»…
Я взял один чертёж, второй… Нигде ничего… Она просто ещё не закончила работу…
- У нас учитель такой весёлый, - оживлённо рассказывала она. - Он нам объяснял, что в штампе всегда пишется «чертил», даже если ты девочка. Потому что в женском роде получается «чертила». А я однажды в седьмом классе забыла и машинально написала в женском роде. И он у меня спрашивает: Ну и кто тут у нас чертила? И откуда эта чертила к нам пришла? И папа тоже смеялся и долго меня чертилой звал. А мама на него ругалась. Мама у нас тоже здорово чертит…
Она рассказывала так живо, смелые её, серые глаза сияли, лучились безмятежным счастьем, и я понял, что больше не смогу. Не вынесу.
- Я, наверное, попозже зайду.
Я в последний раз посмотрел на неё, стараясь запомнить.
А я ничего и не забывал.
Я вышел, дверь за мной закрылась без единого звука. Вообще полная тишина стояла за дверью – ни звяканья цепочки, ни щелчка замка, ни уходящих шагов. Ничего… Бездна.
Аккуратно я вышел в коридор и прислонился к стене и закрыл глаза. Перед глазами медленно плыли большой стол, маленький стол, готовальня, коса на груди с коричневой шёлковой лентой, комсомольский значок, маленькие ноги в простых чулках и туфлях на шнурочках… а указательный палец на правой руке был испачкан тушью…
Я открыл глаза. Пошарил глазами пополу, подобрал кривой гвоздик. Нацарапал возле двери на осыпающейся штукатурке косой крест. И медленно побрёл к лестнице.
И вот что я сейчас скажу девчонкам? «Я нашёл Белку?»