Ухожу в галерею, сажусь на низкий подоконник и кладу голову на руки. Теперь я понимаю Аню.
Вероника подходит, тихо стуча каблучками. Я слышу её короткий вздох. Она молчит, потом садится рядом. Кладёт мне руку на голову. И я вдруг чувствую странное желание освободиться от этой руки.
И она чувствует. Убирает руку.
- Ну, рассказывай, - говорит Вероника. – Только не ври.
И я расказываю, нехотя, с глупыми паузами, не поднимая головы, старательно безразлично.
И потом мы молчим.
- Я всё-таки не понимаю, - говорит наконец Вероника. - Это что, так сложно? Найти в Москве человека? Есть службы. Пошли запрос в её город.
- Я знаю её адрес в её городе, - цежу я сквозь зубы.
- Тогда нужно идти на её место работы.
- Я не знаю, где это место. И я не знаю, где его искать. И… я всё время занят. Мы с тобой здесь до ночи.
- Я тебе обещаю, после седьмого марта у тебя будет личное время.
Я киваю, не поднимая головы.
И мы опять долго молчим.
- Ладно, - говорит, наконец, Вероника. – Всё равно от тебя нет толку сейчас. Поезжай домой, вечером что-нибудь придумаем.
- А ты?
- Я останусь. Поработаю ещё у станка.
Она встаёт и уходит. Стройная, прямая, уверенная. Почти отчуждённая.
* * *
После того, как Вероника ушла, я какое-то время сидел в прострации с ощущением, что меня не отпустили, а выгнали. Причём, сразу отовсюду выгнали: с репетиции, из проекта, из своей жизни. Может, даже вообще из города.
Вероника умеет вот так – одним движением бровей и двумя словами. Это я хорошо знал и помнил. Чувство паршивое. Но ладно. В конце концов, мне уже далеко не шестнадцать лет.
Можно, конечно, пойти на мировую. Зайти в зал, где она занимается у станка. Встать в дверях, смотреть на её потрясающую осанку, на изящные движения рук, на высоко взлетающие ноги, обтянутые чёрным. На это можно смотреть часами. Всё забыть, замереть, умереть. А она не будет замечать. Она ничего не замечает, когда работает, тренируется, разминается… Наверное, мне надо этому тоже учиться. Но я балбес, как она часто говорит, и, наверное, она права.
Я встал, покачался с пятки на носок в тяжком раздумье, а потом решительно затопал мимо зала к лестнице. Да, я, положим, балбес. Но, может быть, это просто не моё дело?
А, может, быть, это просто не мой город?
Последняя мысль пришла мне в голову уже внизу, когда я, одетый, выходил из дверей Дворца в сверкающие огнями московские сумерки.
Собственно, никаких планов у меня не было. И не собирался я искать этот дом. Я вообще никуда не собирался. Просто, кроме метро, я ничего не знал. Поэтому я уже привычно дотопал до красивой буковки «М», сел в первый попавшийся поезд и куда-то поехал. Возможно, летом я бы в таком настроении просто пошёл бродить по городу и смотреть на него глазами новичка, узнавать, привыкать, пытаться любить. Но сейчас метро меня больше прельщало теплотой и удобством. Ну и, если честно, я уже успел полюбить эту подземную езду, таинственную и технократическую одновременно. Мне нравилось гипнотическое покачивание в уютной темноте, нравился гулкий и мягкий сквознячок туннелей, нравилось стремительное и точное выплывание вагона из ирреальной преисподней на свет, в блеск и великолепие мраморных залов, каждый раз разных. Даже я сам себе больше нравился в метро – уже вполне уверенный, уже не теряющийся, хорошо одетый - уже вполне москвич.
Правда, я понятия не имел, куда еду сейчас. Но мне было, в принципе, всё равно.
А потом что-то во мне вдруг всколыхнулось, и я вышел из вагона.
Станция была совершенно незнакомая. Я пооглядывался. Постоял возле кованой решёточки, ограждающей эскалатор в центре зала, и с детским интересом наблюдая, как из-под меня выплывают разнообразные макушки – мужские, женские, детские… По мере подъёма макушки стремительно превращались в фигуры людей, которые соскользнув с верхней ступеньки эскалатора, словно споткнувшись на бегу, горохом рассыпались в разные стороны.
И вот, пока я бродил взглядом по нескончаемому потоку людей, эта мысль меня вдруг и осенила. А почему нет? У меня случилось личное время. Ехать домой всё равно незачем: сегодня мне никто не позвонит, как выяснила Нора. И мне стало больше нечего взволнованно ждать. И что мне делать в чужой квартире, одинокому, выгнанному и тоскливому?
Можно, конечно, отправиться в кино. Я ещё ни разу не был в Москве в кино. Но я не знал ни одного кинотеатра. И потом, кино – это не цель. Если ты идёшь в кино не с девушкой – это от отчаяния и одиночества.
А вот найти в незнакомом чужом городе дом Белки - вот это достойная цель. Особенно для балбеса, прикидывающегося москвичом.
Я помнил только адрес – Трубниковский переулок, дом один. Нужно просто выяснить, до какой станции ехать.
Нора научила меня в сложных случаях обращаться к диспетчерам. Я уже знал, где можно найти их и уверенно направился на поиски застеклённой будочки, похожей на стакан с подстаканником.
Через три минуты я знал, куда мне направляться. И с лёгким сердцем, больше уже ни о чём не жалея, двинулся на переход.