Или поехать, всё-таки, с ним? Он предлагал, звал нас обеих. И сердце моё в первую секунду рванулось вслед за этим зовом, и Татка уже собралась захлопать в ладоши, но я вовремя представила, что будет: он в своей среде, как рыба в воде, занят, репетирует, выступает, а мы с Таткой предоставлены сами себе. Сами будем устраивать себе досуг в чужих местах, а скорее всего, нас припашут таскать реквизит или может даже продавать билеты. А то и мелких хулиганов урезонивать. Будем смотреть из-за пыльных кулис, как князь на сцене обнимает других девушек. А потом придётся вместе со всеми сидеть за общими столами – с людьми, которых я не знаю, среди которых нет моих любимых друзей, где на князя будут вешаться незнакомые девушки и коситься на меня с превосходством… И так пройдут все долгожданные наши праздники.
И я скрепила сердце, готовое уже разорваться от горя, и скупо сказала: Нет. Я поеду домой. В общем, всё печально…
- Может, всё-таки, поедем с ним? – словно угадав мои мысли, спрашивает Татка.
- Я и так всё время в его среде, - говорю я грустно. - То у него в гостях, то у него на работе, то с одними его друзьями, то с другими. А он только один раз был в моём кругу – на мой день рождения…
Я обиженно вздыхаю, укладываюсь, закутываюсь поуютнее в одеяло. Сегодняшний длинный день выжал из меня последние силы. Перед глазами, словно кадры программы «Время», мелькают картинки дня: внеплановая планёрка на работе, золотистая «хала» на голове у Татьяны Ивановны, мой новый синий зонтик с Эйфелевой башней, комнатка Тосеньки, очередь в «Диетку», князь… Князь, спешащий к нам своим дивным летящим шагом под светом фонарей. Князь, хватающий у нас из рук сумки с продуктами. Князь в своей каморке, такой хозяин, он кажется, везде чувствует себя хозяином. Князь, хохочущий над нашими рассказами о том, как мы лезли без очереди в кассу… Князь, князь, князь… Я его люблю, - думаю я с каким-то даже отчаянием, - я его люблю, дура такая, дурака такого… И что мне делать, что? Плюнуть на всё, уехать с ним в чужую Тмутаракань…
- Не знаю, - бормочу я. - Завтра подумаем. Уже сил нет…
- А ты вообще-то как? - встревоженно спрашивает Татка.
- Хорошо, - бормочу я. - Успокойся, меня не тошнит.
- Правда, не тошнит? – спрашивает Татка со своей кровати уже в темноте.
- Правда… - шепчу я уже еле слышно.
* * *
Меня затошнило во вторник, тридцатого. В метро.
Я шла на пересадку на Арбатской. Поднялась по лестнице и пустилась было вперёд к эскалатору – и тут это случилось.
Нет, ничего особенного. Вовсе я не упала в обморок. И даже голова не закружилась. И плохо мне не стало – как это часто показывают в кино. Наоборот, мне стало вдруг очень хорошо... Театральная касса очень удачно оказалась у меня на пути. Я оперлась поудобнее о круглый деревянный бок, а потом прислонилась лбом к толстому стеклу и даже глаза на миг прикрыла.
Против воли я улыбалась. Потому что всё с этой минуты стало другим. Всё.
Я стала другой. В один миг я стала другой. И переход стал другой. И эта дурацкая старомодная касса стала вдруг особенной и значительный.
Люди шли мимо, переговаривались, стучали каблуками – это были волшебные звуки... А впереди – словно свет зажёгся…
Какое-то время я бессмысленно упиралась взглядом в выложенные билеты за стеклом и перечитывала за разом раз: «МХАТ им. М. Горького. «Бедные люди» Ф. М. Достоевский. «Полоумный Журден» М. А. Булгаков…» И снова: «МХАТ им. М. Горького. «Бедные люди»…
Перечитывала – и ничего не понимала.
Мне хотелось смеяться. Мне казалось, я поднимаюсь над полом, над этим длинным коридором, над сводчатым потолком – вообще над землей – такой я вдруг стала большой, и высокой, и лёгкой, и безбрежной…