– «Виктор Васильевич, Вера Леонидовна, - залпом процитировала она, -
мы с Камиллой любим друг друга. И я прошу у вас её руки»
- Дочур, ну-ка, запиши, - разрядил обстановку папа, и тем спас моё незавидное положение в глазах мамы, которая, разумеется, уже страдала, что у неё никто не просит руки дочери.
– Скажете своим женихам, - не унимался папа. - Чтобы всё у вас было по правилам. А я как делал предложение? - спросил он кокетливо у мамы. – По правилам?
- Не по правилам! – сердито отмахнулась мама, - Не мешай. Милочка, а что родители?
- Ой, родители обалдели. Они же такое в первое раз услышали.
- А ты-то, конечно, в десятый, - съязвила Татка, но Милка только волосы рукой отмахнула.
– В общем, начался беспредел, - воодушевлённо продолжила она. - Мама встала, как под гипнозом, а папа сидит. Он только рюмку налил за знакомство, и тут вдруг такое! А мама его ногой под столом - швырк! Это она мне потом рассказала. У меня мороз по коже, и тут папа сориентировался, мамин пинок даром не прошёл. И папуля так солидно откашлялся, как у себя на собрании и говорит: «для нас большая честь – видеть вас, дорогой Константин, членом нашей небольшой, но дружной семьи». В общем, спас положение.
Милка схватила фужер с лимонадом и выхлебала половину.
- А я стою и думаю: интересно, у меня-то хоть что-то спросят, - продолжила она. - Не знаю, что и думать. Что произносить? Мама-папа, благословите? Конечно, он мне давно объяснился. «Хочу видеть тебя матерью своих детей и вообще». Но это же было неофициально. Мало ли, что мужчины шепчут на ушко в помрачённом рассудке. Вообще, знаете, - она обвела нас всех глазищами, - надо такие вещи в школе преподавать. Потому что мы там всякую муру учим, законы Кеплера, Бойля-Мариотта, когда Толстой родился, а как предложение правильно сделать – никто не знает. И родители, и дети – как вахлаки. Это вот хорошо, у нас папа парторг на заводе, знает, что говорить, а то бы так и стояли все, аршин проглотивши.
Не садясь, Милка допила лимонад и перевела дух.
- Всё, я побежала! Через час он будет, а я ещё не одета. Мама стол накрывает, девчонки, я вас жду! Все наши придут – я всех пообещала с женихом познакомить. Димка с Нэлькой и с гитарой. Все идём в лес, к реке, как обычно. Мы с мамой пирогов напекли, я семечек нажарила, будем у костра сидеть. Девчонки, берите кофты и подстилки!
Она упорхнула, и мама не без грусти сказала:
- Я чувствовала, что она первая замуж выйдет. Заботливая, практичная, хорошая хозяйка. Готовит, шьёт, вышивает…
И она посмотрела на нас с Таткой взглядом, который ясно говорил: никакого толку от нас на этой земле, одни проблемы.
Я постучала вилкой по столу:
– Мамулик! Давай чай пить. И собери нам бутерброды и подстилки. Всё у нас хорошо. А будет ещё лучше.
И неприметно улыбнулась. Своей тайне…
…Тихо потрескивал костёр. Тихо догорал закат, роняя в реку медленно меркнущие свои краски. И мне казалось: это лучшее, что было за последние сумасшедшие дни. Тихая, ещё не вошедшая в берега река, и твои друзья, давние и верные. И тепло на душе. И всё у всех хорошо…
Мы говорили. Мы пели «наши» песни под гитару… Река тихо, послушно текла, такая кроткая после безумств ледохода…
Мой караван шагал через пустыню
Мой караван шагал через пустыню
Первый верблюд о чём-то с грустью думал…
И в какой-то миг, затмевая магическое пламя костра, затмевая спокойной течение реки, вдруг встало недавнее: плотная глухая толпа, лица без улыбок, глухо угрожающие лозунги, плакат: «Не отдадим СССР»...
Далёкое это всё было сейчас. Не моё… Не наше...
И головами так они качали
Словно о чем-то знали и молчали…
А это было про меня. Это я знаю и молчу. А потом скажу. Только одному человеку, самому главному…
Я подпевала, а сама думала: Эту песню я буду петь, как колыбельную. Она очень подходит - такая спокойная, медленная, мудрая… Такая же укромная, как догорающее небо. Такая же плавная, как эта река.
А через год, всего лишь через год… Год промелькнёт быстро. И в следующем мае я приду сюда не одна. За мою руку будет держаться кто-то… Ой, нет же, - оборвала я сама себя. - За какую руку… Он же, наверное, ещё и ходить не будет…
Я немного отвернулась от всех и быстро посчитала по пальцам. К маю ему будет всего пять месяцев. Ну, значит, мы в колясочке приедем. А ножками – это ещё через год. Ну и пусть, что через год! Я подожду. Это же будет такой прекрасный год… Я подожду…
КНЯЗЬ.
В первый раз за три чумовых дня мне пришла дельная мысль – в тёмном автобусе, мчащемся по ночной автостраде от Зеленограда к Москве. Она же дома сейчас - осенило меня. Она у родителей. Значит, можно услышать её!
Я посмотрел на часы – ещё не вопиюще поздно, я успею позвонить по коду. И я облегчённо откинулся на сиденье и прикрыл глаза.
Чёс нам Марина с Вероникой устроили крутой. Мы даже переодеваться не успевали, садились в автобус в костюмах и гриме. Коридоры, колонны, лестницы, сцены – всё слилось в один беспорядочный поток. И только сейчас, в тусклом сумраке еле подсвеченного салона, сонный от тряски, усталости и плотного ужина, я собрался с мыслями, и первая мысль была - о ней…