- Всё-таки, Милка твоя – потрясающая. Но странно, что вы дружите столько лет.
Татка словно угадала мои мысли, я встрепенулась, очнулась от воспоминаний, озабоченно вгляделась в вагонное окно, чтобы сориентироваться. Ещё полпути до Москвы.
- Почему это поразительно?
- Ну, более несходных характеров трудно вообразить.
- Что, совсем уж я нехороша, - я возмущённо повернулась в Татке.
- Кто сказал, что нехороша? Но ты ведь не запасла двадцать пелёнок и восемьдесят пять отрезов на утренние халатики.
- Не запасла, - сказала я хмуро и тяжело вздохнула.
В мамином чемодане, который я уворовала, пока Татка отвлекала мою маму в кухне, были махровые полотенца, постельное бельё, льняные простыни, красивые скатерти, какие-то капроновые вышитые накидушки… Детского ничего… А, да! Вроде, ведь, нельзя детское запасать по приметам. Надо дождаться, пока ребёночек родиться. Вот оно что. А как же Милка? Милка, значит, выше предрассудков. Кто бы мог подумать…
- Ладно, не горюй, - Татка весело турнула меня в бок. – Ещё полгода впереди. Дом можно построить. А уж пелёнок мы тебе насобираем…
КНЯЗЬ
Праздничные выходные закончились – а у всех вдруг открылось второе дыхание. Все рвались дальше в бой - что значит, съездили помыться. Вероника посмеялась и распустила всех до седьмого числа. Восьмого и девятого мы опять должны были колесить. Вообще, идея всем оказалась по душе. Кроме меня.
Разумеется, всё было сделано уместно и практично, я не мог этого не оценить. С одной стороны – мощная реклама нашего шоу и нашего коллектива. С другой – полезные связи на периферии. С третьей – всё-таки какие-то деньги мы подзарабатывали. В-четвёртых – нас любили и кормили. И самое главное – во время выступлений происходило качественное обкатывание номеров. В общем, все были в выигрыше. Кроме меня.
- А с вами другой разговор, - Вероника посмотрела на нас с Синтией. – Вам надо поработать на закрытом просмотре. К половине четвёртого будьте в хорошей форме.
У меня даже слов не нашлось. Я просто закатил глаза.
- А это обязательно? - спросила Синтия.
- Обязательно. Последняя инстанция. У тебя сложности?
- Ногу натрудила. Вернее, обе.
- Поаккуратнее работай. А ты, Чес, последи. Твоя партнёрша на твоей совести. Сегодня очень надо, ребята. Будет вся верхушка из министерства культуры. И не только. Я вас расхвалила, Марина вас расхвалила, нам нужна твёрдая почва под ногами и хорошие протекции.
- Так видели уже все, - возмутился было я, но Вероника только рукой повела:
- Значит, не все.
Я посмотрел на часы. В принципе, я укладывался. Пани приедет после шести. Сегодня вечером мы вместе. И завтра. Голос у неё по телефону был весёлый, значит, всё будет хорошо.
В принципе, у меня тоже всё было хорошо. Девчонки ещё не освободили мою берлогу, но я прекрасно отоспался у Эдика, который предоставил свою конуру полностью в моё распоряжение, а сам свалил в общагу.
В каморке его, забитой баулами с товарами и радиоаппаратурой, имелась из удобств одна раскладушка без намёков на бельё, с одним только старым пледом, служившим одновременно и покрывалом, но зато тут было окно. Я не стал закрывать его на ночь, и сизый московский воздух, хоть и пронизанный бензином, но всё равно весенний, ласкал меня до утра, навевая романтические грёзы.
Проблемы нарисовались, когда я, уже одетый для выступления, спустился в зал. Синтию я застал за сценой, где обычно отдыхали артисты. Она, в танцевальном платье, но ещё не обутая, сидела на диванчике и бинтовала ногу. Вторая нога её была заклеена пластырем в двух местах. На полу стояли три пары обуви – туфли на высоких каблуках и две пары джазовок – чёрные и белые. В белых она танцевала "Последнее воскресенье" – они имитировали всем известные популярные довоенные парусиновые тапочки с голубой каёмочкой.
Я постоял, глядя на процедуру, потом потрогал её колено.
- Тебя нельзя сегодня танцевать, - сказал я озабоченно.
- Надо - значит, надо, - отозвалась Синтия.
- Но это риск, - возразил я.
- Ну, танцуют же балерины с кровавыми мозолями.
- Но у тебя ж колено. Может быть опасно. Нет, надо что-то придумать, - я присел на корточки, без церемоний поставил обе её ноги рядом друг с другом – мне показалось, правая была потолще. Значит, отёк.
– Не надо было тебе ездить перед фестивалем, - сказал я с досадой.
- Возможно, - сказала Синтия. – Надеюсь, успею восстановиться за неделю.
- Сейчас-то как будем? Два танца в джазовках, а в классическом танго – высокий каблук. Давай уберём вторую поддержку, - предложил я решительно. – Она очень сложная.
- Она самая красивая.
- Да чёрт с ней, - сказал я. – Жизнь дороже. Ну-ка, встань. Пройдись.
Она встала, прошлась босиком по полу.
- Теперь туфли.
Я помог застегнуть туфельки. Да, я был прав: ремешок на правой туфельке пришлось ослабить на одну дырочку.
Она снова прошлась. На ногу не припадала, и, в принципе, всё выглядела неплохо и даже незаметно с пластырями телесного цвета.
- Сильно болит? – посочувствовал я.
- Почти не болит. Я сделала обезболивающий укол.
Я присвистнул. Значит, сильно. Ситуация осложнялась даже больше для меня. Я представлял, в каких моментах на меня ложится особенная ответственность. Надо будет смотреть в оба.
- Мишу надо найти на всякий случай.
- Уже нашла Вероника. За кулисами сидит.
- Тогда вперёд.
Классику мы оттанцевали прекрасно, хотя и перед пустым залом. Пять важных персон за столом жюри, Вероника в первом ряду и две технички в дверях. Эдик в бельэтаже со светотехникой, Роман за микшерным пультом, Миша за кулисами. Все наши зрители. Я уже отвык от пустых залов – на наших праздничных выступлениях в залах яблоку некуда было упасть. Поэтому и чувство было сейчас совершенно другим – без подъёма и куража. Больше было озабоченности из-за Синтии.
Второй танец с акробатикой тоже прошли нормально. И "Последнее воскресенье" тоже. Но я видел, что моя партнёрша на пределе. От жюри мы получили несколько формальных вопросов, после чего за столом началась стадия перешёптывания, и нас отпустили с миром.
Мы уже заходили за кулисы, и я уже открывал рот, чтобы поздравить нас с победой, как Синтия, невнятно простонав, опустилась на пол. Именно опустилась – не упала, а сложилась мягко, сначала колени, потом корпус, голова легла последней. Я кинулся к ней – она была очень бледной, лицо её было измученным. Бросил взгляд в зал – никто ничего не видел.
Миша видел. И в одно мгновение очутился рядом.
- Она в сознании. Болевой шок? - быстро спросил он.
- Не знаю, - сказал я. – Говорит, колола обезболивающее.
- Я ей ничего не колол, - сказал Миша озабоченно. – Сейчас справимся… У меня нашатырь с собой…
- Голова кружится, - с трудом пробормотала Синтия, дернувшись от пузырька.
- Вику позвать? – вскинулся я.
- Не надо, - прошептала Синтия.
- Не надо, - согласился Миша. – Там эти министерские перестраховщики, ещё отстранят от поездки… Юль, ты ж не хочешь, чтобы тебя отстранили? Вот. И мы не хотим. Поэтому пошли потихоньку. Сейчас мы тебя починим. Ты что ела сегодня? Ты вообще-то ела?
- Н-не знаю…
- Надо её уложить, - бросил мне Миша. - У тебя кофе есть?
- Был. Правда, у меня девчата тусовались, может, и выпили. Но у Эдика возьмём. Давай ко мне! – быстро скомандовал я.
Мы сложили руки замком, усадили Синтию и двинулись по лестнице вверх.
В моей комнатушке я кое-как сгрёб оставшиеся девчачьи вещи, мы уложили девушку на постель. Я отодвинул разбросанную по столу косметику, включил чайник, повернулся к Синтии.
- Тебе молнию нужно расстегнуть. Лучше вообще платье надо снять. Помочь?
- Почему бы и нет, - слабо усмехнулась Синтия.
- О! – весело воскликнул Миша. – Вот нам уж и полегчало! Ладно, раздеваемся, разматываем ногу и оцениваем масштаб катастрофы. А ты, - он повернулся ко мне – тащи кофе, воду и сбегай в дежурку внизу. Там есть такая тётя Луша, она гипертоник, держит тонометр на работе, к ней все бегают давление мерять – за конфеты. Тащи тонометр тоже сюда.
Я помчался.