- Ну, не знаю, кто он был, - сказал я с сомнением, - но сидел здесь мужчина, и он мне разрешил взять ваш тонометр. Вот как вы, сидел, чай пил. И ещё с кем-то разговаривал. Может и с вами.
- Путаешь ты чего-то, - заявила тётя Луша, неодобрительно качая головой. – Года мои не те, чтобы мужчин завлекать. А разговаривал – это у меня приёмник тут разговаривает.
Она приоткрыла створку шкафчика – там, действительно, стоял старый транзистор.
Больше я ничего не добился. Еще раз поблагодарил бабульку и не солоно хлебавши раскланялся.
Надо было идти к Эдику – расплачиваться и присмотреть ещё что-то для нашей интимной встречи с Белкой, встречи, которая теперь неизвестно где должна пройти с учётом лазарета в моих апартаментах. Но я знал, что что-нибудь придумаю. С Эдиком как раз и придумаем. И заодно разузнаю про кепку, - подумал я догадливо. - Вездесущий Эдик просто не может не знать, кто тут, где и чем работает. Сейчас и докопаюсь, наконец, кто тут воду мутит…
ПАНИ
Я надела чёрную Таткину кофту. Попрыгала возле нашего крошечного «трюмо», и принялась её с себя стаскивать.
- Красиво, но как-то траурно, - объявила я.
- А тебе идёт, - заметила Татка с постели. Она уютно расположилась в подушках, чтобы созерцать мои поиски образа. – Такая роковая женщина.
- Для весны лучше, всё-таки, розовое, - с сомнением поделилась я, влезая в малиновую кофточку.
- Он тебя в этом уже видел, - сказала Татка безапелляционно. – А если для весны, надо зелёное. Цвета лопуха. Цвета лопуха под дождем. Или сиреневое.
- Где я тебе возьму лопуха под дождём! – воскликнула я. – Но в этой, действительно, уже видел… И Восьмого марта и на день рождения.
- Кстати, Восьмое марта вы как раз поругались, - напомнила Татка. – Так что назвать эту кофточку счастливой никак нельзя.
- А на день рождения было всё хорошо! – возразила я, но тут же осеклась. Именно что на день рождения-то не было хорошо: он не смог остаться и ушёл.
- В общем, да, розовая не очень счастливая, - пробормотала я и сникла.
- А в чём ты с ним была счастливая?
- В синем сарафане, - сказала я. – В голубом платье с дырками. В полосатой юбке…
- Это летом. А зимой?
- А зимой я во всём была с ним счастливая, - сказала я. – Даже в его старой майке.
- Надень ещё раз чёрную, - распорядилась Татка и придирчиво оглядела меня. - Ну, красиво же. И вырез как раз под этот ароматический кувшинчик. И ничего не траурная, сейчас все чёрное носят, даже на пляж. Главное – как раз модная. И пуговички стильные – как алмазики. Вот за счёт этих алмазиков, – Татка завела глаза в потолок и опять очень талантливо изобразила Милку, – весь образ не выглядит траурным.
- Ладно, - сдалась я. – Вечером чёрное можно и весной. Вечер есть вечер. А вниз? С кофтой что? Новая юбка - деловая…
- Да, она деловая. Как-то не сексуально получается, - согласилась Татка. – О! Есть выход!
Она скатилась с кровати и потащила из-под неё чемодан. – У меня ж есть, - бормотала она, выворачивая на пол содержимое. – Где-то было… Вот! Чем тебе не сексуальный вариант? - она вымахнула что-то светлое.
- А я влезу? – усомнилась я, вертя в руках светленькую мини-юбочку.
- Влезешь, нет другого пути. Засунем, - грозно пообещала Татка. – Будет у вас единый стиль. Помнишь, как он танцевал? В чёрной рубахе и белых штанах.
Довод был более, чем убедительным. Я приложила юбочку к себе, собрала всё своё воображение и представила себя в полный рост.
- Давай утюг, - сказала я решительно. – И новые босоножки надену!
- А вот новые зря. Погода неустойчивая, вдруг дождь пойдёт, промокнешь насквозь.
- Какая отвратительная практичность в такой момент! – с возмущением воскликнула я, но всё-таки побежала мыть свои единственные светлые туфли.
- Не забудь сказать самое главное, - уже на пороге напутствовала меня Татка.
- Как я могу забыть, я ради этого и еду.
- Очень даже можешь. Увидишь своего князя – и всё на свете перезабудешь.
- Не перезабуду!
Я летела, не чуя ног, не ощущая пути. Именно летела – поднимаясь над землёй.
Конечно, не забуду. Конечно, скажу. Но как я скажу? Какими словами? В какой именно момент?
В памяти всплывали всякие сцены из кино и из книг. Дурацкие, в основном - как мне казалось сейчас. Нет, у нас-то всё по-другому должно быть. У нас будет незабываемо, прекрасно. У нас будет возвышенно… У нас…
Какой-то дядька в кепке пялился на меня с другого конца вагона; в первый момент мне показалось – смутно знакомый, но я отмахнулась. Пусть пялится! Пусть все пялятся и завидуют! Я видела своё отражение в тёмном вагонном стекле – там была совсем неизвестная я - с распущенными по плечам волосами, отрешённо-прекрасная. Вот да! Вот так. Пусть весь мир пялится и завидует…
Сегодня, сейчас у нас будет самое главное.
И после этого всё изменится. Я буду другой после этих слов. Уже в который раз совсем другой.
И он будет другим. И на свой фестиваль он улетит совсем другим человеком. Поднимется в воздух с особенным чувством. Интересно, он будет после этого лучше танцевать? А вдруг он станет первым? И пусть он станет первым. Он и должен стать первым!
А я… а мы… а мы будем его ждать.
Да, вот так я и скажу ему: мы будем тебя ждать.
А он спросит: кто «мы»? Вы с Таткой?
А я скажу: не только. И замолчу.
А он скажет: ну, ещё же, конечно, Норхен с вами.
А я скажу: не только. И опять замолчу.
Интересно, он прочтёт моё молчание правильно? И как он догадается? И какое будет у него лицо, когда он будет догадываться. А он догадается, я знаю…
Догадается, но не поверит… ведь не поверит же!...
Полная счастливых предчувствий, я летела сквозь толпу. Кажется, на меня смотрели встречные, когда я, бежала вверх по эскалатору, не в силах дождаться, пока он привезёт меня наверх, мне всё сейчас было медленно и нудно, а мне было нужно быстро! Быстрей, быстрей нужна была его весёлая, голубоглазая, его любимая физиономия, и я почти бежала, вырвавшись на волю из подземелья. Весенний ветер летуче подхватывал меня, и опять на меня смотрели встречные прохожие. Может быть, и оглядывались. Может быть…
Бетонная махина Дворца наплыла на меня в вечерней темноте, призывно светясь длинными высокими окна – меня ждут! Господи, опять лестницы, ну сколько ж можно!
Я влетела в знакомый коридор, едва дыша от предвкушения. Его дверь была чуть приоткрыта, я ликующе распахнула её – и…
…Женщина подняла голову с его постели. Подумала и вопросительно улыбнулась. Я застыла на пороге. В комнате больше никого не было. Только она. Потом я увидела набросанную по столу косметику.
Я хотела спросить «Что здесь происходит?», но слова замерли невысказанными. Я увидела, что на ней была его рубашка. И я вспомнила эту рубашку – в ней он лежал в больнице. И незнакомая темноволосая девушка снимала с его руки капельницу. И рубашка была незнакомая, и девушка та была незнакомая. И обстановка была незнакомая, и город был чужой… Это была чужая жизнь, в которой не было меня…
Всё повторилось! И кружка с отбитой ручкой – у неё в руке. Та самая, про которую он сказал: я посвящу её тебе...
Мне стало душно – как в той комнате у Тосеньки, когда я услышала название своей улицы – такое знакомое в таком незнакомом месте от незнакомого человека…
Перед глазами что-то замелькало, и я, так и не сказав ни слова, быстро повернулась и выбежала в коридор. Быстрей, быстрей отсюда, на воздух, на улицу, из этих стен, которые меня не любят… Только бы не упасть на лестнице, только бы добежать до выхода… только бы добежать до выхода…