И у меня получилось. Я все лестницы прошла, как надо. Никто бы со стороны не подумал, что каждую секунду я боюсь упасть, потому что потеряла опору. Что каждую секунду, с каждым шагом во мне выгорает прежняя я…
Только у самого входа я споткнулась о резиновый коврик. Но тоже не упала - успела ухватиться за длинную дверную ручку.
Очень хотелось на ней повиснуть навсегда, на этой длинной, словно шпага, ручке, но я собрала остатки сил, выпрямила спину и вышла на улицу. И тяжёлая дверь затворила за мной всю прежнюю жизнь.
Воздух повеял в лицо.
Вот тут уже можно было плакать. Редкие прохожие шли по тротуару, никто на меня не смотрел, всем было не до меня, можно было плакать – падать и плакать. Хотя нет. Дом этот всё ещё рядом. Светится зловещими, хищными узкими окнами за спиной. Надо уйти от него, забыть о нём, забыть обо всём.
И где-то упасть и ни о чем не думать. Как можно дальше уйти - от дома, от всего. От жизни.
Там, где жизни нет – там хорошо. Ничего не болит, ничего не мучит. Только куда мне теперь? Наверное, на метро. На метро туда быстрее. Куда – туда? Боже мой, я, похоже, схожу с ума…
На слове «метро» меня вдруг замутило. Я кинулась к ближнему дереву, схватилась за ствол, прислонилась лбом к коре. И всё вспомнила.
Господи! Нельзя мне туда, где нет жизни – я же не одна теперь!
И тепло толкнулось в сердце. Я не одна. Мне не может быть плохо. Мне не может быть больно и одиноко!
Я не одна - и вот так мы теперь будем жить. По-другому уже не получится.
Я постояла, справляясь с тошнотой. Она медленно отступала, и случившееся тоже медленно отступало. Становилось мелким, неглавным. А главное было со мной. Поэтому я должна быть счастливой. Здоровой, весёлой, сильной. Назло всем врагам. И не надо мне больше ничего. У меня и так всё будет. У меня и так всё есть.
Метро качало медленно, привычно бережно. Можно не выходить – ехать и ехать. Так князь любил. Нет! – судорожно обрывала я себя. Нет никакого князя. Хватит с меня! Не хочу больше. Мне хватит моего маленького князя - вот он меня не предаст. Вот у него не будет никакой другой жизни, кроме моей, кроме как со мной. Только со мной.
И рубашек у него не будет чужих, у него будут только мои рубашечки, я сама ему буду шить своими руками, любуясь каждым шовчиком. Мы с Милкой сошьём, Милка поможет. И он подрастёт и будет всегда со мной, будет держаться за мою руку своей маленькой лапкой, и у нас будет одна жизнь на двоих. И никто посторонний больше не посмеет влезть, это будет мой мир, только мой, укромный, счастливый, лепечущий – только мой, наконец-то только мой…
И я буду его защищать, этот свой маленький мир, буду стоять на страже – и никто, никто не посмеет его разрушить, ни Вероника, ни белокурая девчонка, похожая на меня, ни эта последняя, мадам Рекамье, с томным видом возлежавшая в его постели и в его рубашке. Да, да, им даже и не снилась та счастливая жизнь, в которую вступаю я сейчас. А они пусть все там остаются, со своими танцами, со своими заграницами – со всей этой чужой, не моей жизнью… Князь связывал меня с этой жизнью, и я кое-как в неё вписывалась, благодаря ему, а теперь, а теперь…
Слёзы тихо лились по лицу за воротник, я незаметно вытирала их тыльной стороной ладоней я кусала губы и крепко зажмуривала глаза, низко наклоняя голову.
Все будет хорошо. Будет тепло, нежно, светло. Завтра начнётся эта прекрасная жизнь. Завтра. А сегодня пока можно плакать. Где-нибудь одной, в кустах, на задворках, чтобы никто не мешал выплёскивать острую, жалящую обиду. А завтра я подниму голову и перешагну эту грань. Выйду из старой жизни, забуду её. Главное - найти нам томатный сок. Много, большую банку. Или несколько больших банок. Вот это будет настоящее счастье…
На часы я додумалась посмотреть только когда наш семнадцатиэтажный рай выплыл на меня из темноты во всей красе светящихся окон. Посмотрела – и так и не поняла, который час. И остановилась посреди дорожки, тупо соображая, как лучше: поплакать одной в кустах, рухнув на землю, или дома с Таткой, рухнув на свою кровать.
- Ника!
Юра… Неожиданно вышел мне навстречу из дверей, но я даже не удивилась. Словно во мне всё зачерствело, выгорело в один миг. Может, я теперь вообще не буду ничему удивляться? А он как раз удивлённый. И обрадованный.
- А Татка сказала, что ты уехала домой…
- Я передумала, - быстро придумала я первое попавшееся. - У меня на вокзале голова разболелась, а таблеток с собой не было.
- И поэтому ты плакала? - серьёзно спросил Юра.
- Я? Плакала? – очень натурально возмутилась я.
- У тебя чёрные полоски… Вот здесь и здесь…
Он хотел дотронуться рукой, но я увернулась.
- Глупости какие! Это я под дождь попала, - самолюбиво объяснила я.
- А разве был дождь? Асфальт сухой…
- Ну… это здесь сухой, а там, где я была… на вокзале шёл дождь.
- А как же плащ сухой?
- Плащ… ну да, сухой, я же его на руке несла, пока было тепло. А дождь как обрушился, я одеться не успела… Там в толпе неудобно… и ещё и голова раскалывается…
- Ты простудилась? Что-нибудь серьёзное?
- Нет, просто надо отоспаться.
- Тогда - до послезавтра? Я приду. У меня важные новости для тебя.
- Ой, а у меня важные вопросы к тебе, - спохватилась я. – Правда. Я… я рада, что ты пришёл. У меня очень важные вопросы. Приходи. А сейчас я устала, пожалуйста, не обижайся.
- Да, конечно, - заторопился Юра. – Ты иди, отдыхай, лечись.
Я уже сделала шаг к дверям, но остановилась. Вдруг поняла, чем можно себе помочь. Я повернулась к Юре.
- А какие у тебя важные новости? Скажи, а то я не усну.
- Но у тебя же голова болит…
- А вот она и престанет болеть.
- Ладно, скажу, - улыбнулся Юра. - Я тоже думаю, что твоя голова сразу перестанет болеть. В общем… - он посмотрел на меня, - бабушка вспомнила имя девушки на той фотографии. Её звали Ниной.