Я спустился на первый. Репетиционная комната рядом с залом была открыты, оттуда мощно неслись звуки рояля, потом зазвучало короткое, смутно знакомое вступление - и навстречу мне полился волнующий, полный драматизма голос:
Матушка, матушка,
Что во поле пыльно,
Сударыня матушка…
Настя Семибратова. Звезда нашей вокальной группы. А, может, всего Дворца. Будущая студентка консерватории – никто не сомневался, что она поступит осенью.
Я заглянул в дверь. Настя в концертном платье стояла возле рояля, сложив руки, маленькая, отрешённая, вся ушедшая в драму, которую сплетала своим потрясающим голосом:
Матушка! Матушка!
На двор гости едут!
Сударыня матушка…
Поразительно, вот где он там в ней помещался, этот невероятный голос, льющийся полноводной рекой. Была для меня в этом загадка. Оперные певицы в моём представлении были дамы корпулентные, даже мощные, а тут дюймовочка - наверное самая маленькая по росту, даже меньше Ани, и откуда берутся в ней такие силы? Откуда-то берутся. Может, правда, это душа? Какое странное слово – душа. Странное место, где всё собирается и как-то копится, и потом вырывается... И ещё она может болеть, это душа… Э, парень, а ты становишься философом. Наверное, из-за песни…
Матушка! Матушка!
За столы садятся!
Сударыня матушка…
Голос рвался, из встревоженного становился молящим, из молящего – полным отчаяния – и то взлетал вверх, почти рыдая, то опускался на неторопливые, успокивающие низы.
Дитятко, милое, я тебя не выдам…
Настя закончила петь и какое-то время стояла в тишине, словно провожая свою песню вдаль, прощаясь с ней.
Потом подхватила своё длинное шуршащее платье, подбежала, подняла на меня горячие тёмные глаза.
- Что-нибудь случилось? Меня зовут?
- Нет, ничего не случилось. Просто слушал. Это очень круто.
Я улыбнулся смущённо: слова были совершенно дурацкие, совсем не то я чувствовал.
- Я не знаю, что сказать. У меня нет таких слов, - честно признался я. - Просто это очень круто.
- Правда? – она вся засияла. – Тебе, правда, понравилось? Это для экзаменов. Мне всё лето готовиться.
- Поехали с нами на фестиваль, - сказал я, улыбаясь ей.
- Я танцевать не умею, - засмеялась она понимающе: мы все хорошо сдружились за короткие наши сумасшедшие праздничные поездки.
- Я тебя научу, - я тоже засмеялся.
- Ладно. А я тебя петь научу.
Она всё смеялась, была простой, обыкновенной девчонкой, своей, понятной - а вот сейчас встанет к роялю, что-то сделает внутри себя волшебное, расправит какие-то невидимые крылья - и вся уйдёт в высоту, поднимется над залом, над роялем, вообще над землёй…
И в танце так же – Вероника рассказывала...
А у меня как?
Со смутным чувством я вышел на улицу покурить. Ну, и где мои крылья? Мои? Волшебные? Чтобы я про всё забыл?
Странный был вопрос.
Вообще какой-то странный был день сегодня. И вечер странный. И вообще, вообще – почему она не дозвонилась мне? Как-то это не похоже на неё, чтобы она не добилась, чего хотела. Не походило на неё. Ну, ладно, сказали, что меня нет. Но не в её характере довольствоваться этим. В её характере звонить, не сдаваться, поселиться там, в этой чёртовой телефонной будке, но достать меня. В крайнем случае – передать через кого-то. И я бы немедленно сам кинулся звонить. Да что звонить – помчался сломя голову, приехал бы тут же...
Да, странно всё. И какой-то леденящий сквозняк вдруг захолодил моё сердце. А вдруг всё не так? Вдруг там что-то случилось? Я в последний раз глянул на часы, выбросил окурок и решительно двинулся обратно - к себе, за букетом, за гостинцами. Хорош уже тут слоняться и изводиться. Даже если её ещё нет – буду ждать.
Тревога не отпускала меня всю дорогу, и мне это сильно не нравилось. А когда впереди замаячил громадный прямоугольник общежития, сжалось сердце.