Ч.4. 39
- Он, понимаешь, по ракетным двигателям... Гёрги, ты понял? В оборонке будет работать! Он, в оборонке. А я где?
Я очень старался выговаривать все слова, чтобы Гёрги, лучший человек на земле, понял меня правильно.
- А ты артист. У тебя своё. Ты на сцене, - утешал Гёрги, тоже внимательно выговаривая слова.
Причины следить за произношением у нас были разные: для Гёрги русский язык не был родным, а я просто уже не вязал лыка. Но всё это было неважно. Важно, что Гёрги, муж нашей Мирьяны, был друг. Настоящий друг в этой чёртовой Москве и в этой чёртовой жизни.
Было не очень понятно, как и когда он появился в нашей лихой, разгорячённой кодле, потому что последние два часа я вообще плохо соображал. Но это тоже было неважно. Главное, что тут были мои настоящие друзья. А не какие-то там начальники. И не какие-то там независимые, сильно образованные современные девушки, которые только и могут, что врать в глаза. Я вспоминал – и обида опять захлёстывала меня, жгуче и убийственно. Нет. Не вспоминать. Вот мои настоящие друзья. Мирьяна, Гёрги. Я обнимал обоих за плечи и неконтролируемо изливал душу.
- Ты мне друг, - втолковывал я Мирьяне. – Ты тут лучшая вообще. Варна – лучший город земли. Ты мой болгарский друг. Гёрги – тоже мой болгарский друг.
Гёрги кивал головой, и я готов был разрыдаться от чувств.
- Вы – мои болгарские друзья, - убеждал я. - А я ваш русский друг. Ребята, приезжайте ко мне в Крым! Наше Чёрное море. Оно у нас с вами общее. Одно на двоих. То есть, на троих. А Москва – да чёрт с ней! Провались она совсем! Я тут чужой. Брошу всё, вернусь домой. И пусть она тут… одна. С этим… как его. В шапке. С волком своим сидит. Со своей ракетной техникой. Она что, не видит, что он волк? Он же враг! Враг зреет у нас в оборонке…
Мирьяна успокаивающе гладила меня по руке, незаметно забирала из моих пальцев стакан с водкой, прятала, но я вставал и упрямо шёл на новым пойлом.
- Эдик! Мишаня! – орал я благим матом, стараясь перекричать грохочущую музыку. - Двадцать капель! Мне и нашим друзьям из солнечной Болгарии!
Я возвращался с новым стаканом, хлопал по плечу Гёрги. Он мне всегда нравился. Немногословный, скромный. Он приходил к концу наших репетиций, вежливо останавливался в дверях, ждал свою красавицу жену. Любовался, наверное. Они были красивой парой, оба смуглые, черноволосые, белозубые.
Собственно, никаких особенных усилий, чтобы собрать народ, я не прилагал. Просто хотел напиться. У меня было два выхода: повеситься или напиться.
Собственно, я рвался напиться практически сразу, как вышел из дверей общаги. Где-нибудь рядом, на скамейке. Скамеек было довольно много – выпивки не было. Хотя я и предпринимал всяческие усилия. Выход оставался один – повеситься.
Всё это я изложил Эдику, который удачно попался мне в дверях, когда я вернулся домой сам не свой. Эдик понятливо кивнул – и мы тут же взялись за организацию.
Остальные попались тоже очень удачно. Мирьяна, Аня – вообще все с хореографии пришли на подгонку танцевальных костюмов. В восемь часов третий этаж у нас гудел, и пока там народ вертелся перед зеркалами и заглядывал себе за спину, мы с Эдиком и с подоспевшим Мишей быстренько накидали поляну, я даже немного повеселел и начал подумывать, что вешаться, может, пока и не стоит. У меня есть друзья, и это главное.
Обществом идея была подхвачена с ожидаемым энтузиазмом. Я объявил, что сегодня – лучший вечер, чтобы отметить праздники и устроить грандиозную отвальную.
К десяти часам Эдикова комнатушка была забита народом. Пришли не только наши танцоры, а все, до кого донёсся запах праздника – ребята из рок-группы, девчата-вокалистки, девочки из костюмерки. Прохладительное и горячительное лилось рекой. На закуску были шоколадные конфеты в коробках, на которые мы все скинулись, чтобы возместить Эдику ущерб, и баранки, связку которых притащил Миша.
Когда появился мой лучший болгарский друг Гёрги, я уже, конечно, не помнил. Видно, как обычно, пришёл за женой и был затащен в наш пламенный круг.
- Тихо! - орал я громче всех самозабвенно.
Вставал, покачиваясь, и смотрел на всех влюблённо.
– Тихо! Нужно сказать тост! В эти праздничные дни. Когда… когда…
- Когда космически корабли бороздят просторы Большого театра*, - орал кто-то, и все дружно ржали, пока я собирался с мыслями.
- Когда самолёт поднимется в воздух и унесёт нас... сс... с нашей родины за рубеж, - упорно выговаривал я. - И там, за границей, мы не посрамим нашу страну. Мы её… прославим!
Речь вышла блестящая, мне дружно аплодировали, я щедро раскланивался.
- Ураааа! – радостно орали все.
Всё шло правильно и здорово. Было единство, был тёплый, крепкий круг. Периодически я выходил один покурить и пострадать – уже плохо помня, о чем конкретно, - и слонялся по пустым коридорам - разговаривал с колоннами и жаловался дверям, держась за их золочёные ручки, чтобы не упасть. Убеждал, что я князь, и поэтому живу во дворце.
Потом я возвращался из своего одинокого путешествия, и меня принимали с воплями восторга. И наливали снова.
В двенадцатом часу произошло явление сторожа дяди Пети – с официальной миссией выпроводить всех согласно Правилам распорядка и обесточить помещение.
Дядя Петя немедленно был затащен за стол. Круг наш к этому времени почти не поредел, дяде Пете едва нашлось местечко на Эдиковой раскладушке, просевшей уже до самого пола.
- Мир во всём мире, - командовал я обществом с новыми силами. – У нас тесный круг, поэтому дружимся городами! Города побратимы! Ур-ра! Поём р-родные песни. То есть, р-родные города. То есть, песни родных городов. Концерт, - объявил я, вконец запутавшись. - Дядя Петя! Твой родной город?
- Москва, – с достоинством отвечал дядя Петя. В одной руке он держал стакан, в другой- фуражку.
- Отлично. Я никогда не быва-аал в этом городе светлом, - затягивал я.
- Не знаю, - дядя Петя качал седой головой, - слов не знаю.
- А какую знаешь?
- Утро красит нежным светом.
- Не вопрос, - орал я! – Эдик! Рома! Наталья! Анечка! Три-четыре! Кипучая, могучая, никем не победимая!
Москва моя, Москва моя,
Ты – самая любимая! - заорали сразу несколько глоток.
Дядя Петя подмахивал ритм сжатым кулаком. Раскладушка сотрясалась.
Моё «Чёрное море» спели в мою честь два раза, слов толком никто не знал, кроме, к моему восторгу, дяди Пети, бывшего моряка, зато все самозабвенно подпевали:
Самое синее в мире
Чёрное море моё!
- Мишаня, - надсаживался я. - Твоя очередь!
- Вологодские мы, - гудел Миша.
- Дай я тебя поцелую! - орал я. – Ребята, три-четыре: