Ч.4. 40
А я её больше не вспоминал. Просто взял и не вспоминал.
Ещё когда выходил из дворца, помня, что дал Веронике железное слово чести ни с кем не общаться и сразу ехать домой - в этот момент ещё вспоминал. Хотя что там - вспоминал. Камнем это лежало на сердце, а я пытался делать вид, что этого камня нет. Но так и повело меня к телефону напоследок внизу, в вестибюле. Страшным, каким-то нечеловеческим усилием воли я вывернул себя к дверям – и всё внутри меня так и застонало, а потом зарыдало.
Но когда стены Дворца остались позади – словно ещё одна дверь захлопнулась за мной. И почему-то я подумал: всё, что важно – только впереди.
Глупо наверное, что я так подумал. Но на тот момент это было спасением. И я уцепился за это спасение, как за соломинку – безжалостно наступив на своё рыдающее сердце. И больше не вспоминал. Только в метро, когда всё уже было поздно, вдруг резануло по живому запоздало: надо было хоть записку оставить! Мелькнуло, ужалило нестерпимо - и я даже застонал, зажмурившись.
А потом всё было уже легко. Словно выдернули зуб, который долго и нудно ныл. И больше никаких воспоминаний. Кончено! А записку эту, эти несколько прощальных слов – если бы я их всё-таки написал – всё равно непонятно как передавать. Ехать в общагу? Потеряют ещё в вестибюле. Просить Катерину Дмитриевну? Нонсенс. Делать больше нашей директрисе нечего, кроме как караулить случайных посетительниц. Ну и куда это письмо?
Чушь. Забыть. Правильно сделал, что ничего не написал. Молча ушёл, никого не напрягал, исчез без всяких лишних телодвижений и всяких дурацких слов. Вуаля.
И потом ещё – уже дома, то есть, у Норы, тупо, без разбора упихивал вещи в сумку, не видя, что делая, практически стиснув зубы. И Вероника не выдержала, подошла, заметила, что у меня едва ли не трясутся руки. Молча отобрала сумку, опрокинула на диван и стала аккуратно и методично укладывать разбросанное. Потом посмотрела, как я сижу, уронив голову на руки, коротко сказала: позвони. Не позвонишь – будешь мучиться и жалеть.
И ушла в кухню.
Я сел к телефону с пустой головой, набрал номер. Я знал, что ничего не выйдет. Почему-то знал. Раньше должна была Вероника смилостивиться. Пока они были на работе. Или у них сегодня не рабочий день? Ничего я не знал. К трубке никто не подходил. Вообще никто. Я послушал гудки и дал отбой.
Вечернее московское небо смотрело на меня из окна, чистое и равнодушное. Небо, куда я должен был подняться уже скоро.
Моторы гудели ровно и надёжно. Вперёд и вперёд летел мой прекрасный воздушный корабль. Мы пронзали темноту, и чем дальше оставалась за нами Москва, тем больше впереди светлело небо. Впереди ждал меня новый мир. Меня ждало моё Чёрное море. Меня ждали мои Бургасские вечера.
И друзья были вокруг. Через проход еле заметно улыбнулась мне своей прекрасной ободряющей улыбкой Вероника. За её плечом клубились густые медовые кудри Марины. Миша уже посапывал уютно в соседнем кресле. Мирьяна и Гёрги тихо переговаривались за моей спиной. Уже по-болгарски. Они уже были всем сердцем дома. А я? А я ничего не знал. И только в глубине моей души что-то твердило: я вернусь.
Я закрыл глаза. Я вернусь. Я конечно вернусь. Только - прежним ли?
ПАНИ
- И он тебе так и не позвонил? И даже ничего не оставил? Не передал?
- Нет, - я помотала головой.
Изо всех сил легкомысленно помотала, но кошки на душе так и скребли. Гонимая чувством вины и Таткиным демонстративным молчанием, я всё-таки съездила с утра во Дворец – заполучило удивлённое «так они уже улетели» от какой-то официальной тётеньки - и вот теперь сидела на работе и пыталась работать с рукописью. Ничего не получалось, в голове стоял морок, хотелось спать.
- Ну, и чего ты добилась? – поинтересовалась Татка. - Лучше тебе стало?
Я молчала. Лучше мне, конечно, не стало. Во-первых, мы так и не нашли за эти дни томатного сока, и я продолжала страдать, во-вторых, я всё время душой была где-то между небом и землёй. Возможно – в том самом лайнере, который унёс князя в дальние дали.
- Он ещё летит?
- Он уже прилетел, - скупо сказала я.
Наверное, прилетел. Точное время вылета я, конечно, забыла, помнила только, что ночью. А сейчас был уже день. Я тяжело вздохнула.