У меня вдруг резко пересохло во рту. Я облизнул губы и глубоко вздохнул. Это она здесь ходила. Шла по этой улице, шла вдоль этих домов, вдоль этих стен…
Так, спокойно. Я отошёл к стороне, зачерпнул горсть снега, схватил ртом. Сердце у меня стучало. Я вдруг одной какой-то своей частью провалился в заснеженный город, где мы были с Норой совсем недавно. Вот так же я ходил по улицам. Вот так же спрашивал у прохожих. Искал улицу, искал дом. Девочки с коньками мне показывали дорогу. Там – девочки с коньками. Здесь – девушка со скрипкой.
Тихо, Чеслав Радивилов. Тихо. Что-то ты нервный очень стал тут, в столице. Это всего лишь дом. Иди и смотри.
* * *
Сначала я просто смотрела. И странно мне было, и очарованно. Я знала этот дом, я знала тут все здания, а этот дом особенно. И сейчас мне казалось: ещё немного, ещё какое-то усилие сделать – и откроется что-то удивительное – в этом доме, во мне самой. И станет ясно что-то важное, что ускользало от меня всю жизнь.
А оно ускользало, да. Я вспоминала, а оно ускользало, я вспоминала – а оно ускользало…
А вспоминала я каждый раз какое-то разное, и ускользало от меня тоже разное…
И только однажды это ускользаемое осозналось.
Когда мы сидели на пляже с князем. Когда он сказал, что, если женщина чего-то боится, она всегда будет ведомой и никогда не станцует танго по-настоящему.
Я тогда словно споткнулась вдруг. Я тогда смотрела на него во все глаза, я совершенно не предполагала за ним таких мыслей, таких слов… Это было открытие. Это было второе открытие с ним…
Первое было, когда я обнаружила, что чувство близости вспыхивает мгновенно, а не воспитывается долгими месяцами знакомства.
Это тоже было странно и важно.
И вот сейчас очень похожее чувство важного открытия распахнулось передо мной во всей красоте и силе.
И снег падал, легко и неслышно. Как в детстве.
Татка молчала рядом, словно понимая важность момента.
- Слушай, - тихо сказала я. – Все мои озарения связаны с ним. Что это?
- С домом? – тихо спросила Татка.
- Нет, не с домом. Дом тоже связан с ним. Если бы не он, я бы про этот дом так и не узнала. Я и сюда пришла благодаря ему. Я какие-то вещи осознаю благодаря ему. Это какое-то наваждение. Я не понимаю, что это? Ладно бы, если бы это был мудрец, йог какой-то, учитель, весь просветлённый. А это просто обычный парень, мой ровесник. Просто самый обыкновенный парень, у которого за плечами одна десятилетка и который говорит: «Я за тобой скучал».
Татка посмотрела на меня, увидела на моих глазах слёзы, отвернулась.
Мы помолчали. Снег падал. Я вытерла слёзы, вздохнула.
- Я уже говорила, что очень хочу увидеть этого твоего князя, - сказала, наконец, Татка. – Сейчас вот приедем, и наконец, что-то узнаем о нём. А ты пока беги, смотри, что там со двора. Может, ещё что-то вспомнишь. А я тут постою. Тебе лучше одной, я подожду.
- Я быстро, - я благодарно посмотрела на Татку. – Я только обойду вокруг, посмотрю, какие постройки во дворе, какие выходы, какие лестницы... Я быстро прибегу.
- Да ладно, - сказала Татка. – Смотри, сколько хочешь.
- Нет-нет, мне тебя жалко, замёрзнешь.
- Сама-то не замёрзни, - буркнула Татка, пряча руки в рукава.
- Да мне жарко! – возразила я и бегом побежала к воротам.
* * *
Я не сразу пошёл к этому дому, хотя уже понял, где он, и видел его издалека. Вместо этого я проглотил ещё горсть снега – не очень, кстати, чистого - и вернулся обратно. Я словно хотел унять волнение какими-то привычными, незначительными шагами. А вот, например, не посмотреть ли нам, что там у нас впереди, в этой дорогой моей столице, золотой моей Москве? Что там такое дальше – тупик или поворот?
Конечно, это был поворот. Точнее Т-образный перекрёсток. Я уткнулся в перпендикулярную улицу – именно улицу, не переулок, вполне себе весёлую, хорошо застроенную, с активным движением – не то, что Трубниковский с редкими прохожими. Я посмотрел направо, потом налево, нашёл табличку. Композиторская улица. Занятное название. Видимо, композиторы жили. Или сейчас живут. Я представил в каждом доме этой улицы белые рояли, вороха нот… Композиторы с длинными волосами сидят и пишут музыку, каждый свою.
Мне стало смешно, волнение моё улеглось. В каждом доме по композитору и по белому роялю – это надо будет рассказать Белке.
Белке. Я запнулся. А какой именно? Белке, которая Нинель, или Белке, которая пани? Я вдруг понял, что подсознательно всё-таки их совмещаю в одну. Где-то там, глубоко внутри, для меня это одно существо. Голова, правда, весьма успешно и здраво разделяет их. Пока ещё. Голову бы надо тебе беречь, Чеслав Радивилов…