ч.4. 50
- И вот чувствую – падаю! Прямо ноги подкашиваются, и я по стенке - брык. И тишина. А потом в нос мне нашатырь – ка-ак шарахнет! Открываю глаза: лежу в директорском кабинете. Представляете?! Добрые сотрудники скорую вызвали. А в кабинете сейчас только два стула. И меня - на стол. Стоят врачи надо мной. Две секунды расспросов - и прямиком сюда – ту-ту-у-у… Жалко, что не с сиреной.
Красивая Марина сидит на краю кровати в шёлковой сиреневой ночной сорочке и в высоких лакированных сапожках на шпильках. Расчёсывает длинные русые волосы и поминутно смотрит на часы. Ждёт своего молодого мужа, прихорашивается и эмоционально, в лицах, рассказывает свою историю:
- Притащилась сюда в палату еле живая, бухнулась в постель – и не помню, что со мной делали. Просыпаюсь вечером – передо мной на тумбочке две антоновки здоровенные лежат. Рыночные. Ой, я обрадовалась! Вот то, что нужно. Схватила - и прямо схряпала обе с таким удовольствием! И опять спать. Говорят, так и спала двое суток, как убитая.
Да, так оно и было, как убитая она спала, когда я пришла в палату в тот вечер. Беспробудно и неподвижно – только волосы по одеялу рассыпаны. И не пошевелилась за весь вечер ни разу, и кажется, даже не дышала. Так что я в конце концов даже встревожилась – живая ли? Но остальные девочки были спокойны, и я решила, что всё нормально. Им виднее, они уже давно тут, а я нарисовалась только-только. И я промолчала.
Но, встав ночью, потихоньку подкралась всё-таки к соседней кровати по лунным квадратам на полу и попыталась прислушаться. И ничего и не услышала. Так и легла в тревоге.
А утром одеяло зашевелилось, встопорщилось, откинулось, и из-под него явилась настоящая красавица – длинноногая, длинноволосая, с огромными глазищами и бровями дугой. Живая. И у меня от сердца отлегло.
У меня вообще здесь от сердца отлегло немного. Наверное, потому, что я оказалась под присмотром врачей, а они лучше знают, что со мной происходит. Ну и с девочками весело. Все разные, и за каждой тянется караван историй. Всяких. И счастливых, и печальных. И понимаешь – не одна ты такая, горе горькое, горючее.
- А ты где с мужем познакомилась? – спрашивает Катя.
- Так я его давно знаю, мы в одной школе учились.
Марина встаёт – стройная, высокая – натягивает прямо на ночную рубашку красивое серое трикотажное платье, накидывает мохеровую длинную кофту – она вообще красиво и дорого одета.
- Это он на меня внимания не обращал, - невнятно, держа в зубах заколку, объясняет она. - Потому что я для него малявка. Он в десятом, а я в шестом. А тут на карьере. Позапрошлым летом, - она щёлкает заколкой, выпрямляется и становится в картинную позу. - Я как раз экзамены выпускные в школе сдала. Иду такая гордая. Взрослая стала. А у меня кожа белая, купальник чёрный, так эффектно…
- Афанасьева-а! На выход! – раздаётся зычный клик из коридора.
И Марина, взмахнув хвостом, цокая подкованными каблучками, летит из палаты. Ей можно вставать и ходить. Ей можно даже выходить из корпуса и гулять по территории. Ей даже нужно гулять, она сюда попала с низким гемоглобином, и должна его тут поднять. По вечерам к ней приходит муж, красивый, стильный, бритый по-модному наголо, в длинном чёрном плаще, и выгуливает её по дорожкам парка. А девчонки кидаются к окнам.
- Маринка прямо королева, - вздыхает Катя.
Катя тоненькая, плоскенькая, светленькая, незаметная, непонятного возраста, хотя мне ровесница. Она лежит с каким-то сложным женским заболеванием и боится переохлаждения. Она вообще всего боится и ни в чём не уверена. Хочет ребёнка, но не получается. Поэтому завидует всем, у кого что-нибудь получается.
– Он тоже высокий, - продолжает Катя наблюдение. - Но бритый – это как-то… всё-таки... Пусть Маринка его уговорит волосы отпустить.
- Он не отпустит, - говорит Иржа, сама старшая из нас. – Я его знаю. Там все такие.
- Где «там»? – мы дружно поворачиваемся к ней.
– Они с моим первым мужем кооператив держали, - объясняет Иржа. - Сначала «недельки» шили. Видели на Павелецком в киоске? Он мне их привозил сумками. У меня подружки разбирали. Хорошие такие недельки были. У других после первой стирки все швы расползались, а на этих даже картинки целы. Во!
Она встаёт, без стеснения поднимает полу халата, показывает на крепком теле с округлившимся выпирающим животиком белые трусики с букетом цветов посредине.
- Видали? Уже раз пять прокрутила в машинке, а картинка всё держится.
- Нам привези! - просит с дальней кровати Ленуся, пухленькая булочка, она тут так же, как и я - на сохранении.
- Так уж не шьют. Им склад сожгли. А моего посадили. Жалко, живым оставили. Я б его, скотину, своими руками удавила.
Такие вот высокие отношения.
- Сожгли? – ахает Катя. – Почему?
- А почему всех жгут? Делиться не хотели. Ореховские сожгли.
- Сильвестр?
- Какой Сильвестр? Сильвестр сидит.
- Говорят, вышел уже, - подаёт голос Ленуся.
- Не вышел. Но может скоро выйти, - авторитетно заявляет Иржа, и всем становится ясно, что она знает лучше других, и больше никто не спорит.
А я вообще молчу. Я не знаю, кто такой Сильвестр. И не спрашиваю. Если спрошу - все будут смотреть на меня, как на дурочку: не знать Сильвестра может только такая рафинированная придурошная интеллигентка, вроде меня.
- А этот теперь как? – Катя кивает за окно.
- Этот-то вряд ли погорит, - со знанием дела говорит Иржа. – Это мой был лох, а этот ушлый, выкрутится. У него папаша - шишка. Директор электромеханического. Так что вылезет сухим. Если, конечно, не пристрелят.
- Как пристрелят? – я больше не выдерживаю и поворачиваюсь к Ирже.
- Как стреляют? Молча, - парирует Иржа. - Ты на каком свете живёшь? Из пистолета. Или из "Калаша". Или чеченцы прирежут. Они там тоже крышуют, воюют за территории с "солнцами".