- Есть, - радостно поёт Росита. – Но он давно!
Она машет куда-то в сторону, и я смеюсь.
- Далеко, - поправляю я.
- Далеко, - весело соглашается Росита. - И давно…
Мы смеёмся оба.
Мне всегда нравились хохотушки. И мне всегда нравилось, как хохотала пани…
Я вздыхаю. Наверное, взгляд мой меркнет, и Росита замечает это.
- Не иметь плохое! – командует она.
И я встряхиваюсь.
- А у тебя есть муж? – спрашивает Росита.
- Нет муж, - в тон ей отвечаю я. – Я одинокий вкрадчивый кот.
- Ой! – смеётся Росита и кивает на Веронику. – А она? Она муж?
Вот как они чувствуют, женщины? Откуда? Или правда, между нами что-то всё ещё есть. Но я-то не вижу. А все устраивают нас рядышком. Занимают нам соседние места в зале, в гримёрках, в кафе…
А Вероника сегодня звезда. В Болгарии много красивых девушек, это я уже понял, но Вероника и здесь звезда.
На ней потрясающее платье, я его ещё не видел – глубоко-лиловое, как ночь, а снизу, почти с полу, словно взмётывается костёр. Огненно-оранжевые языки пламени пляшут, когда она делает крутые повороты, юбка разворачивается во всю ширину, и кажется, она танцует посреди костра.
- Тут надо наделать звёздочек, - говорю я, вглядываясь в её лиф. - Тут и тут.
И нахальным пальцем показываю две точки, где по моему мнению должны быть звёздочки.
Если бы это была пани, я бы точно схлопотал по морде. Но Вероника только смеётся и говорит спокойно:
- Ты пьян.
Если бы это сказала пани, я бы немедленно спросил: это комплимент? Или порицание?
И мы вместе посмеялись бы нашей общей тайной шуточке, давней – ещё с тех дней, когда мы встретились…
- Ну, пьян, - киваю я согласно, - как и все вокруг.
Да, всё ещё не верится. Что после стольких месяцев нечеловеческих репетиций можно ни о чём не заботиться и просто отдыхать, танцуя. Я с чувством благодарности прижимаю её к себе. После Роситы Вероника кажется худенькой, хотя она вовсе не худенькая. А какой же тогда покажется пани?
Пани, опять пани… Как же дико её не хватает… именно здесь, сейчас, когда ты свободен и хочется только одного – обниматься и остро чувствовать красоту вокруг.
Варна утопает в цветах. Всё пышно цветёт и благоухает. Спиреи, иудино дерево, багряник. И, конечно, розы. Безумство роз… Завтра мы улетаем, а тут, в Болгарии, начнётся ежегодный традиционный фестиваль роз.
Здесь какой-то бесконечный фестиваль, и я понимал, что насладиться всем этим нужно на полную катушку, потому что в Москве этого не будет. В Москве этого просто не бывает.
И я уже совсем собрался присмотреть хорошее вино и отправиться к Росите-Розе, чтобы довкусить все тонкости аргентинского танго, которыми ещё не проникся.
Собственно, я уже шёл. Очень легкомысленно шёл, отщёлкивая такт пальцами:
Там были девочки, Маруся, Роза, Рая… Нет, надо так: там были девушки, Росита, Роза, Роза…
И вдруг увидел её.
Я её сразу узнал. Сердце остановилось на мгновение - я не успел себя осадить. Не успел сказать, что этого не может быть!
Она сидела на скамеечке на набережной. Совсем пацанка, школьница. В белых джазовках, в каких-то бурых штанцах, которые сейчас носят подростки – мешковатых, с огромными карманами. И в тельняшке. На ней была тельняшка! Та самая, моя! Поэтому я и узнал её издалека! И она была такая же просторная на ней, как та, моя… Светлые волосы были небрежно заплетён в косу. Издалека мне даже показалось, что косы две, потом я сощурился и увидел, что одна, перекинутая через плечо.
Но у меня всё равно успели высохнуть губы.
Я вдруг понял, что это она была в зале тогда, во время концерта. Я не ошибся, когда почувствовал её присутствие. Это она была! Может быть, я даже увидел её, когда зал озарялся вспышками цветомузыки. Увидел – и не осознал. И потом она всё время была незримо рядом в бушующей толпе…
Рядом с ней сидел какой-то долговязый пацанчик, он курил, иногда взглядывая на неё из-под огромного козырька бейсболки. О чем-то они там тихо беседовали, не обращая ни на кого внимания, этот пацанчик и моя Белка. В какой-то момент она взяла двумя пальцами его сигарету, немного затянулась и вернула обратно. Я смотрел, не в силах двинуться.
А потом меня объял страх, что она может уйти. Надо было что-то делать.
Единственное, что я мог сделать в такой ситуации адекватного – позвать её на танец. Она не могла не танцевать, иначе она была бы по-другому обута.
И я пошёл через дорогу сквозь музыку танго, которая заполняла собой всю площадь и весь город, пошёл, словно слепой, словно автомат. Шёл и думал: если она откажет – я умру.
Мы встретились глазами и несколько секунд смотрели друг на друга. Не проронив ни слова, она поднялась. Отшагнула немного от лавки, давая нам обоим пространство, и медленно, плавно подняла руку мне за плечо. Конечно, ей не хватало высоких каблуков, но она легко встала на цыпочки, словно так и ходила всю жизнь.
Я обнял её. Оказывается, у меня пересохли не только губы, а всё горло, было непонятно, как теперь дышать. Но оказывается, можно было не дышать. Потому что вся жизнь теперь была сосредоточена в этой маленькой девочке с простым лицом без капли косметики, грубовато, по-тинейджерски одетой, с небрежной причёской без всяких украшений.
С первого па я почувствовал крутой профессионализм. Скорее всего, балетное училище.
Не было в ней этой пышной, тягучей знойности, присущей латиноамериканкам. Да, это была балетная девочка - лёгкая, как дуновение, ломкая, но одновременно гибкая и сильная. И очень чуткая. Такую чуткость развивает только танго.
Конечно, я ошибся в её возрасте. Ей было, может, чуть больше, чем мне. У балерин вообще сложно отследить возраст. То, что она – балерина, я не сомневался.
Тело под тельняшкой было знакомое - тонкое, нежное, юное. Но, конечно, это была не Белка. Конечно, это была не пани. Это была девушка-загадка, и было ясно, что я не хочу её отгадывать. Всё, я завтра улечу. Хватит!
Но безотчётно я рисовал на её неброском лице то Белку, то пани, и каждый раз у меня сжималось сердце.
А когда смотрел ей в лицо ищущим взглядом, видел одно и то же – опущенные ресницы и спокойно сомкнутые губы. И только однажды, когда я, уже слегка задетый её бесстрастностью, начал становится дерзким, почти хищным, она вдруг подняла на меня глаза и блеснула улыбкой – короткой и понимающей.
И в этот момент музыка кончилась. Я подвел её к долговязому кавалеру, поцеловал против правил руку и побыстрее ушёл.
Больше ничего не хотелось. Я был полностью опустошён, выпит, выпотрошен. Все тридцать три удовольсивия для финала фестиваля.
Вино я всё-таки взял в какой-то круглосуточной палаточке, украшенной флажками и цветными лампочками.
На нашей пацанской половине ржали, и я даже не стал останавливаться на первом этаже, пошёл наверх, к Веронике. Комната была пуста. Поперёк кровати было брошено платье с пламенем на фоне ночного небо. Значит, она переоделась и снова ушла. Я аккуратно повесил платье в шкаф, открыл бутылку, сел на кровать. Чёрт, даже не спросил, как её зовут. Ну и к чёрту, и не надо, и чёрт с ними, пора уже кончать с этими видениями. Завтра домой – и конец!
Я выцедил содержимое из горла, ни о чём не думая и глядя в окно. Потом бухнулся, как был, одетым на постель и отключился.
И не видел никаких снов.
Конечно, вставать утром было невыносимо. Но я проснулся сам, просто от движения рядом. Я был раздет, разут, укрыт. Мои белые туфли аккуратно стояли на коврике, мои белые штаны аккуратно висели на спинке стула. Вероника стояла у шкафа и, стараясь не шуметь, надевала тренировочный костюм.
- Что? Уже пора? – с трудом пробормотал я. - Уже летим?..
- Спи-спи, - успокаивающе проговорила Вероника. – Никуда не летим.
- Как не летим? Что стряслось? – кряхтя и морщась я приподнялся в постели. – Небо закрыто над Болгарией?
- Ноборот, - отозвалась Вероника, застёгивая молнию. - Над всей Болгарией безоблачное небо* - Это мы не летим. Нас пригласили на съёмку.
- Как? - я озадаченно поерошил шевелюру. – Мы остаёмся? А ты куда?
- Я на разминку, потом в аэропорт менять билеты. Мы остаёмся втроём – Юля, ты и я. Остальные возвращаются. Спи. Отсыпайся хорошенько. В десять я тебя подниму.
*аллюзия в сторону крылатого выражения «Над всей Испанией безоблачное небо».