- Ну, когда-нибудь-то выйдешь, - рассудительно сказала Марина. – А число потом сама проставишь.
- Я тебе телефон свой дам, - решила Иржа. - Я-то уж точно выйду раньше, у меня сегодня всё кончится.
И словно в ответ на её слова в палате появилась медсестра с капельницей.
- Плеханова! Руку готовь!
Иржа прыгнула в кровать, сестра наклонилась над ней.
Я отвернулась, чтобы не видеть. У Иржи сегодня всё кончится. Её ребёнка убьют. А она будет жить. Как жила, так и будет жить дальше, как обычно. Она и так тут живёт, как обычно. Смеётся, ест с аппетитом, бегает к своему Афгану…
Мы все устали её отговаривать. Смирились.
Одна я не привыкла – всё во мне рвётся внутри. Может, и девочки тоже только внешне смирились, а сами точно так же, как и я, каждой клеточкой чувствуют сейчас эти капли, что несут смерть по венам… Может быть, и Иржа сама чувствует, только не говорит. Я представила себя на её месте, и холод коснулся сердца, головы, меня передёрнуло. Хочется закрыть уши. Чтобы не слышать. А чего не слышать? Как журчит смерть, тихо изливаясь из флакона?..
Встаю и выхожу в коридор. Не могу я это видеть. Не могу находиться с этим в одной комнате. А, может быть, в одном доме.
И, стоя в коридоре, глядя в окно на зелёный парк под пеленой мелкого, как туман, дождя, стараюсь забыть, что происходит в палате. Стараюсь думать о себе.
Сегодня двадцать первое. Вчера была конференция. Татка не пришла. Я ей сама сказала: не приходи. И она быстро согласилась, пряча глаза. И чтобы её не мучить, я пустилась её оправдывать: ты устанешь, будешь там стенографировать, потом расшифровывать. И она быстро, согласно кивала головой. Да-да конечно, придётся печатать, она задержится, она не успеет до семи. И я видела, как она уходила – какой несчастный взгляд кинула мне на прощанье. И понимала – почему. Конечно, она всё уже знала. Знала – и ничего не смогла сделать.
И теперь мне осталось только всё узнать самой. Самой…
Из нашей палаты выходит Марина и садится рядом, кутаясь в свою пушистую кофту.
- Ты тоже да? – спрашивает она у меня тревожно. – Ой, я прямо там не могу. А Ленуське хоть бы что, лежит книжку читает. Представляешь? Катя – ладно, она не беременная. А Ленуська… Нет, у меня мороз по коже.
У меня тоже мороз по коже, и с этим как-то надо жить. Как-то привыкать, что здесь это – дело обычное.
- Ну вы чего тут жмётесь, - шугает нас нянечка. - Идите в палату, я тут мыть буду…
- Я не пойду, - говорит Марина непреклонно. - Пусть капельницу унесут.
- Это что-то изменит? – спрашиваю я.
- Ну, по крайней мере на это не смотреть… Пойдём, воздухом подышим.
Мы выходим на крылечко, дождь мягкий, тёплый, молодая зелень так полна жизни, старый парк наполнен весной… Марина щебечет, я не слушаю, я тут вообще стала тупая, как болванка, меня ничего не трогает. Просто плохо. От всего.
- Обед! Девчонки, на обед!
Мы возвращаемся. Капельницу унесли, но легче не стало, и есть не хочется. Ленуся наворачивает рассольник и макароны, а я еле-еле съела две ложки. И есть не хочется, и солёного не хочется. И не тошнит. И тревожно всё это, и приходит мысль: зачем я тут лежу, я же совершенно здорова! И от этого «здорова» холодеет душа…
После обеда я не выдерживаю тяжести и неизвестности. Выхожу в коридор, на пост, сажусь возле телефона.
Мне плохо – пусть будет ещё хуже.
И твёрдой рукой я набираю знакомый номер.
- Да, - голос у Олега невнятный, но как только я называю себя, расцветает теплом.
- Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он заботливо.
По официальной версии я лежу с вегето-сосудистой дистонией. Этой мой кровный диагноз, к нему не придерёшься.
- Как всё прошло? – спрашиваю я непослушными губами.
- Хорошо прошло, - говорит Олег, он как всегда скуп. - Только жаль, что ты не смогла.
- Да, это какой-то рок, - быстро говорю я.
- Вадим Эдуардович все хорошо прочёл, - говорит Олег успокаивающе.
Добрый Олег. Он, конечно, хотел меня как-то утешить. Но просто выстрелил в голову. И… убил. Добил.
А чего я хотела? Я что-то другое предполагала? Я чувствовала это. Я молчу, пытаясь вернуться к жизни. Только теперь не понимаю – зачем…
- Выздоравливай, - говорит Олег. - Мы скучаем.
В вестибюль заходят люди, я торопливо заканчиваю разговор.
И что – теперь всё кончено? Или всё-таки надо дальше жить? Но как?
Меня качнуло, когда я вставала со стула. Где-то внутри проснулась старая боль. Держась за стенку, кусая губы, я шла в палату. Я хотела этого. Когда тебе плохо, хочется, чтобы стало ещё хуже.
В дверях ко мне метнулась Иржа. Глаза у неё были отчаянные.
- Слушай, выручи! Можешь? Я уже иду… уже мне пора… Нужно будет коробку передать, сможешь?