Я это понимаю. Но физически уже выжат, как лимон - до основания. И поэтому то и дело халтурю, то и дело откровенно лажаю – на взгляд Вероники.
- Пожалуйста! - она смотрит мне в глаза.
Они все смотрят на меня – режиссёрша, оператор, помощник режиссёра. И кажется, все меня проклинают. Им-то кажется, что всё бесподобно, и они бы и дальше побежали быстрей по сценарию, но главная хореографиня у нас Вероника, она отвечает за качество, и все вынуждены подчиняться.
- Хорошо, снимем ещё дубль, - Беата смотрит озабоченно-умоляюще.
На ней рыжий бархатный пиджак поверх узкого белого платья, чёрные волосы подстрижены в кружок, она то и дело отмахивает их от лица. Кусает губы. Хорошая девочка. Увидев нас ещё до выступления, она сама придумала сценарий, за ночь его сочинила, за несколько дней добилась утверждения, разрешения на съёмку, даже выхлопотала для группы маленький красный автобусик, и теперь конечно, нам нельзя её подводить. Нельзя её подводить, такую красавицу, но я то и дело лажаю, сам не понимая, что со мной. Синтия тоже устала от дублей и мечтает меня удавить. Какая-то чёртова среда…
Когда я в очередной раз провалил какую-то мизансцену, Вероника отвела меня за кулисы.
- Что с тобой сегодня?
- Не выспался, - сказал я честно и мрачно.
Такой ответ для неё убедителен. Она больше ничего не спросила. Спросил я:
- Когда конец?
Лицо у неё тоже становится умоляющим.
- Послушай, это очень важный для нас рекламный ход. Это стратегия. Я и мечтать не могла, что так получится. Ломала голову, каким способом сделать фильм. Такая удача, что нас пригласили. Пожалуйста, потерпи немного. Двадцать шестого мы улетаем, ты знаешь.
- Хорошо, что у нас дальше?
- Дальше берег моря.
Нас уже везде снимали. На улице – как мы просто идём втроём и смеёмся. На сцене – как бы репетиция в тренировочной одежде. Ещё на сцене - как бы выступления в концертных костюмах. Нас даже снимали в нашем коттедже – и внутри, в комнатах, и во дворике, среди цветов.
Всё это было бы довольно интересно и весело, если бы не тяжесть во всём теле, а может не в теле, а в душе, черт его знает, где…
На улице нас ждёт наш красный служебный автобусик, он везде тихо ползает на нами по пятам божьей коровкой - мы так и зовём его.
Мы собираем вещи, идём из зала в вестибюль, и - я спотыкаюсь в дверях. Очень сильно спотыкаюсь, лечу вперёд, натыкаюсь на Синтию - и мы оба летим вперёд, но, слава богам, не падаем. Тормозим, профессионально цепляясь друг за друга и профессионально удерживая равновесие. Мы с ней смеёмся. Вероника качает головой, тоже смеётся, но нервно.
Я категорически ей не нравлюсь.
- Не выспался, - повторяю я хмуро, и, садясь в автобус, снова спотыкаюсь.
Какая-то железяка там торчит из ступеньки. Никто не споткнулся – один я. Мало того, железяка утыкается в меня и пропарывает ногу под штаниной.
Я не сразу это замечаю. Точнее вообще не замечаю, замечает Синтия, сидящая напротив, у неё меняется лицо, она просто показывает пальцем вниз, а там уже натекло красно-бурое пятно на мои белые кроссовки и продолжает течь.
Вероника кинулась, задрала штанину, поднялся переполох - и это было ожидаемо: наши ноги всегда самое главное в нашей профессии. Они важнее даже, чем голова. Если что-то происходит с ногами – начинается паника.
Началась паника, кинулись на заднее сиденье за аптечкой – мы всегда возим её с собой, мне обрабатывали рану, заклеивали, заматывали…
Вероника была бледна. Отчасти я знал, почему: при всём своем волевом, железном характере она суеверна…
- Да не переживай ты, я всё сделаю, мне совершенно не больно, - уверял я.
Мне в самом деле было не больно, и даже как будто легче стало, словно дурная кровь выплеснулась, и тяжесть в душе отчасти прошла.
На берегу сначала снимали припозднившихся пляжников на фоне города, потом на фоне моря, потом выстраивали мизансцены. Из автобуса вынесли невероятно платье из какого-то белого пуха, Синтию в него одели, с плеча у неё спадал прозрачный шлейф, и вот он-то и должен был работать. Снимали закат через этот шлейф, снимали через шлейф Веронику, идущую в чёрном платье по берегу, блики на воде, даже меня хотели снять через этот шарф, но я усиленно захромал, и меня оставили в покое.
Садилось солнце, уходило режимное время, все спешили и нервничали, закат был потрясающий, все это видели и гнали какую-то чёртову кучу дублей.