Всё было сказано. И всё было ясно.
Я немного походил по комнате. Потом по всей квартире. Потом понял, что сдерживаю желание пнуть ногой стеклянный столик или просто что-то размозжить кулаком.
Потом накинул куртку и вышел из дома.
Парикмахерская была недалеко, пешком добежать. Всё в этом районе было удобно, чтобы найти себя. Или потерять.
И народу было мало. Я сел в кресло, меня опахнули пеньюаром. Я посмотрел на себя в зеркало, сощурившись. Шевелюра была мощная, до плеч. Типичный гопник. Круто. Девочки прямо очень млеют. Всем хочется запустить в неё руки или просто потрогать. Ничего, в кино теперь будем любоваться, там этот гопник в каждом кадре…
Я повернулся к мастеру.
- Снимайте под ноль, - сказал я спокойно.
И сразу как-то стало легче. И в голове, и на голове, и на сердце. Словно с ошмётками моих волос полетели на пол парикмахерской мои беды...
Татка меня не узнала.
Равнодушно несколько раз она проскользила глазами по мне, по моему невероятному букету роз – я его располовинил, чтобы оставить цветов дома девочкам, но он всё равно был невероятный, в метро на меня все сворачивали шеи. Наверное, думали, что я ухожу в армию. И розы – прощальный букет удручённых поклонниц.
Татка в третий раз посмотрела на часы, и я не выдержал: встал и пошёл к ней, улыбаясь. И с коварным удовольствием видел, как меняется её взгляд с недоумевающего на удивлённый, а потом на ошеломлённый. Она даже рот приоткрыла: хотела что-то сказать, но так и не вымолвила ни одного слова.
Я усмехнулся.
- Да, наш Арончик был натуры очень пылкой, - дурашливо процитировал я "Дерибасовку."
- Боже мой… - Татка смотрела не отрываясь, в глазах был почти священный ужас.
- Это вам, - я протянул розы. – Привет из солнечной Болгарии.
- Это мне? - изумлённо переспросила Татка, бегая глазами от букета к моей голове и обратно.
- Это вам, - повторил я. – Тебе и той, которая не хочет меня видеть.
- Ладно, - сказала Татка медленно, было видно, с каким трудом она отходит от ошеломления. – Ладно. Пойдём сядем. Хотя ничего особенного я тебе не объясню.
- Объяснишь неособенное, - сказал я.
Мы сели на лавочку, я упёрся непримиримым взглядом в величественный фасад Большого театра.
- Как Болгария? – эпически спросила Татка. – Это тебя за границей забрили? На таможенном досмотре?
- Это было бы интересно, - сказал я хмуро. - Нет, это на родной стороне. И это совсем неинтересно. Рассказывай главное.
- Главное я всё равно не скажу. Это не моё главное.
- Почему-то оно на мне отражается, - сказал я, не отводя глаз от колонн. - Она действительно не хочет меня видеть или вы это опять всё придумали? Из воспитательных соображений?
- Она просила меня так сказать тебе, - сказала Татка, глянув исподлобья. – И всё это практически правда. Она, действительно, у бабушки. У одной из бабушек. Но у родителей бесполезно спрашивать, они не знают ничего. Будет только переполох. Понял? Будет хуже всем. Пожалуйста, пойми.
- Понял. Это всё? – спросил я.
- А что ещё нужно?
- Она не хочет меня видеть, - повторил я. – И уже давно. Хорошо. Пусть. Но я хочу объясниться. У меня совсем нет на это права? Если меня уж выкинули из жизни, мне надо дальше жить не только свободным, но и спокойным. Я не имею права? Даже осуждённый имеет право на последнее слово.
- Понимаешь… - моя резвая собеседница на несколько секунд задумалась. - Она не тебя не хочет видеть. Она вообще никого не хочет видеть. Потому что… - Татка заторопилась. - Потому что проблемы на работе. У нас сейчас вообще сплошные проблемы. Весь институт трясёт.
- Утром ты мне говорила, что у вас затишье, - напомнил я.
- На кафедре затишье, да. А вообще институт трясёт. Ну, у нас же реорганизация. И многое меняется к худшему.
- Но на работу-то она ходит?
- На работу… ну да, конечно, ходит, но… она всё равно трубку положит. И она сейчас пока не ходит, - опять заторопилась Татка, и я посмотрел на неё подозрительно.
Она беспомощно похлопала глазами.
- Опять врёшь, - сказал я с отвращением.
- Да! - Вдруг воскликнула Татка с отчаянием, и у неё даже слёзы заблестели на глазах. – А что мне делать, если я правду не могу сказать! Вот всё что могу сказать, я тебе сказала. Тебе не надо её искать пока. Пройдёт эта полоса, всё изменится, она, может, сама тебя найдёт. Хотя… - она покосилась на меня, – теперь с такой причёской уж и не знаю.
- Что, так плохо? – спросил я без улыбки.
- Не плохо, - сказала Татка. – Даже модно. Просто ей нравились длинные волосы. Она говорила. Мне тоже. А это зачем? Для выступления так надо?
- Да, - сказал я небрежно, - так надо.
- В общем, не знаю, что ещё сказать. Да, у неё неприятности. По работе. И чтобы их как-то пережить, она пока взяла отпуск. И подумать, и за бабушкой поухаживать.
- Какая интересная бабушка, - сказал я. – Бабушка, о которой не знают родители.
- Это не родная бабушка, - почти шёпотом сказала Татка. – Честно, правда. Родители не знают. Ну и дело не в бабушке, конечно. Дело в ней. Ей надо время, чтобы пережить. Забыть про всё.
- Я так догадываюсь, что-то с выступлением было, - помолчав, сказал я. - Что-то произошло там? Что-то сорвалось?
- Да, - кивнула Татка. – Что-то произошло. И что-то сорвалось. Но я тебе этого не говорила.
- Хорошо, - сказал я, вздохнул и встал. – Рад был увидеться. Букет дотащишь? Или помочь?
- Дотащу-у, - расцвела Татка. – Буду сейчас в центре внимания, ой, как все будут мне завидовать!..
- Подожди, самый главный сувенир забыл…
Я вынул из кармана и вручил ей две красивые коробочки с розовым маслом.
- О-о, - Татка даже глаза прикрыла. - Ой, как я мечтала об этом… А это ей, да? А это мне, да?
- Да. У неё же есть эта штучка, куда надо капать масло. Я ей тогда... подарил, - с трудом выговорил я и нахмурился, с силой прогоняя воспоминания. - Или она уже выбросила этот презренный предмет, чтобы ничего не напоминала обо мне? - я посмотрел на Татку.
- Щас! Конечно! - воскликнула Татка возмущённо, и у меня отлегло от сердца. – Ничего она не выбросила! Я ей выброшу! Она его просто так носила, а теперь мы туда накапаем, теперь всё будет, как положено, с ароматами!
Она побежала к метро, сливаясь с толпой и какое-то время я смотрел ей вслед - её легко было отследить в толпе людей, розы не давали ей потеряться.