Мария Емельяновна до смерти рада внезапной жиличке. Ей важно заботиться, и она варит мне кисели и морсы из своих варений. Красная смородина, чёрная смородина, крыжовник, слива… Варенья стоят везде – под буфетом, под диваном. Больше всего чёрносмородинового в литровых банках. И это очень хорошо, потому что я больше ничего другого есть не могу.
- Как нам с тобой удобно! – восклицает Мария Емельяновна, принося мне в очередной раз большую старинную чашку голубого фарфора с золотом. – Как нам с тобой повезло. Я не могу есть столько варенья, а ты можешь только его и есть. Что мне с ним делать? Двенадцать банок. И три открытые. А впереди лето. Девочки опять наварят свежего. Крыжовник уже завязывается. У Лёлечки огромный сад в Подмосковье. У Марочки сад. У Тасеньки дача. У всех смородина, крыжовник, у Лёлечки груша, у Тасеньки «китайка» вёдрами падает. Они всё лето варят. Я им отдаю сахар, которого у меня невообразимые залежи, они мне возвращают вареньем. Хорошо, что вы у меня есть. Ещё я иногда вареньем расплачиваюсь за мелкие услуги. Сейчас это устойчивая валюта. Как бутылка водки. Двухлитровые, трёхлитровые раскладываю по пол-литра. И вот вам за услугу. Починили замок в шкафу – примите жене гостинец. Непьющим, конечно. Пьющим приходится другое пол-литра отдавать…
Я слушаю журчанье голоса – интеллигентного, хорошо поставленного – до войны Мария Емельяновна какое-то время была диктором на радио - пью кисленький жиденький кисель, он великолепен - и мне больше ничего не нужно сейчас. Когда-нибудь я скажу спасибо Татке. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас я выпью кисель и усну. И буду во сне искать своего ребёнка… по разным домам, по разным мирам... Ведь где-то он должен быть, мой ребёнок… дочка… или сынок…
И вот, прямо во сне, а точнее в полусне, в беспамятстве, я начинаю чувствовать какой-то знакомый прекрасный запах. А город был чёрный и пустой. Дома, словно из осыпавшегося песка. И я сама там боялась рассыпаться, как песок. Но я его нашла – вела за ручку – быстрей, быстрей, мимо песчаных чёрных холмов – или это были женщины в чёрном, мимо женщин в чёрном – или это были холмы? Мне надо было вырваться сюда, в жизнь, где светло, где варенье и красивые чашки, где так прекрасно пахнет…
Я медленно, бездумно приоткрыла глаза.
Шемаханская царица сидела надо мной на цветастом своём коврике увесистым своим задом, бесстрастно играла на своей дудочке и осуждающе смотрела на меня своим одним глазом.
Кто-то ходил по комнате. Мария Емельяновна?
Не хотелось ни разговаривать, ни слушать разговоры. Вот я вырвалась – и что? Мне сразу захотелось обратно, туда, где мы шли по песку, где я держала в руке маленькую ладошку… Значит, я его нашла… Нашла, но не смогла привести с собой…
Но какой же знакомый запах, что-то он мне напоминал…
Нет, это не Мария Емельяновна, это чьи-то быстрые движения. Это Татка моя… вот кто... Как же тупо и ненужно всё вокруг...
Я медленно повернулась от стены. И сначала не поверила своим глазам. Я такие букеты роз в жизни не видела. Ну три розы. Ну, пять. Нет, я конечно, видела больше – в цветочном магазине… Но тут их было штук тридцать, огромные, прекрасные, их можно было рассматривать долго и любоваться, и восхищаться…
Татка кое-как умащивала их в синее пластмассовое ведёрко и тихо чертыхалась. Уместила все, вздохнула облегчённо, потом взяла красивую вазу с буфета и стала выбирать из ведра отдельные розы, чтобы получился букет.
- Это Володя тебе подарил? – спросила я без всякого выражения.
У меня сейчас только так могло быть – без всякого выражения. Картонный голос без интонаций. И сама я картонная…
Татка водрузила вазу посреди стола, подошла и села рядом на постель.
- Нет, не Володя. И не мне, - сказала она, загадочно улыбаясь.
- Марии Емельяновне? У неё праздник?
- Нет, у неё не праздник, у неё суровые будни. Она варит тебе новый кисель. Сейчас будем его есть с мороженым, я мороженое принесла.
Я вгляделась в розы – они были невероятные, атласные, живые, аромат в нашей комнате стоял совершенно неземной.
- Неужели с работы?
- Да конечно! – Татка возмущённо взмахнула гривой. - Дожидайся, как же! С работы тебе такой букет даже на похороны не соберут, удавятся там, в своём профсоюзе. Да они и цветов-то таких сроду не видели.
- Ну, тогда не знаю, – я вздохнула. – Теряюсь в догадках.
- Вот, теряйся давай. Тебе полезно.
Я не знала, что мне было полезно. Полезнее всего мне было бы сейчас умереть. Но мне категорически не давали это сделать две женщины. Нет, три. Шемаханская царица ещё.
– Но если не тебе, тогда кому же?