- Странно, да? Получается, там много лун, и, если какую-то подписать, она становится как бы действующей. Она включается и работает на того, кто её подписал.
- Может подписать луну – это создать луну? – задумалась Татка.
- Может быть. Но четыре луны точно были на небе.
- Большие? – заинтересовалась Татка.
- Маленькие. Меньше нашей.
- Слушай, а ты вообще уверена, что это были именно луны? - спросила Татка. - И что это было именно небо?
- А что же это ещё было? – удивилась я.
- Ну, ты же сама рассказывала, что это был как бы урок. Ты так училась с этим Ясенем.
- Он был наставник, - кивнула я.
- Значит, это была как бы школа. А я, вот, училась в школе, где был свой маленький планетарий. Нас на астрономию водили туда, мы смотрели восходы, заходы, всякие небесные тела.
- И что? – насторожилась я.
- А то, что вы вполне могли быть не под открытым небом, а в каком-то учебном заведении. И небо было вовсе не небо, а такая модифицированная доска классная. Поэтому можно было писать. И эти твои четыре луны были на самом деле не настоящие луны, а просто наглядные пособия. Электронные устройства.
- Но мы же лежали на траве, - возразила я.
- Голография, - отмахнулась Татка. - Для лучшего усвоения материала.
Версия была интересная, и я немного покрутила её в голове – всё совпадало с Таткиной трактовкой довольно остроумно. Всё-таки, Татка тоже голова. Я бы не додумалась до классной доски. Надо, и правда, Олежке ещё рассказать этот сон – может, в его учёную голову тоже что-то придёт…
- Так, теперь Олежке пишем, – словила мои мысли Татка, откладывая исписанные листы и беря чистый. - Что бы ему пожелать такого оригинального…
- Новый пиджак, - вздохнула я.
- Ты тоже заметила? - живо откликнулась она. - Ну, как вот его современные девушки будут любить?
- Ну, не все же молодые люди – московские мажорики, - вступилась я за Олега. - Обычная семья со скромным достатком.
- Ну, уж, - отмахнулась Татка. - Скромный достаток – это не значит, ботинки нечищеные. Скромный достаток - это значит, ботинки старые. Но чищеные.
- Ну, не будем же мы ему желать научиться чистить ботинки.
- А ему это надо? – выразительно вопросила Татка. – Я ему уже в лоб говорила: поди, ботинки помой.
- И что? Обиделся?
- Да ты что! – Татка махнула рукой. – Пошёл спокойно и помыл. Кое-как протёр, только грязь размазал.
- Значит, такой типаж, - сказала я. – Не от мира сего. Значит, пожелаем ему новых научных открытий. И хорошей большой любви. Кто там ещё остался?
- Мы с тобой прямо, как Привалов с Эллочкой в «Понедельнике», - усмехнулась Татка. – Помнишь, как они там стихи сочиняли? «Хома наш Брут, ужасный плут» - процитировала она с пафосом.
- И ты Брут, - подхватила я, и мы с Таткой рассмеялись. Хорошо, когда друзья понимают тебя с полуслова, потому что читают одни и те же книги, любят одни и те же фильмы, подхватывают одни и те же цитаты. Общее культурное пространство, как говорит наш Андрей Ильич. Общее культурное пространство сближает.
- А ты князю-то своему написала поздравление?
- Ой! – я оцепенело уставилась на Татку.
- Не написала. Во даёт, - покачала Татка головой. – Давай быстро пиши. Сколько туда письмо идёт?
- Поздно, наверное, - упавшим голосом пробормотала я. Глаз мой метнулся к настольному календарю. - Дней пять-шесть.
- Как раз крайний срок. Можно успеть, - ободрила меня Татка. - Если прямо вот сейчас напишешь. И сегодня отправишь. Давай, выбирай открытку, ещё много осталось красивых.
- Но они же без марки…
- Ну, за кого ты меня держишь? - возмутилась Татка. - У меня полно конвертов. Как раз сейчас на кафедре и сочинишь. Что-нибудь хватающее за душу. Стихи какие-нибудь. Что-нибудь там эротическое… Ну, целуй меня, целуй, хоть до крови, хоть до боли! - с пафосом продекламировала она. - Кстати, - оживилась она, - интересно, что в твоём сне ты хотела не учиться, а целоваться.
- Хотела, - я кивнула. – Самой странно. Это не похоже на меня.
- То есть, в жизни, если бы ты сидела за одной партой рядом с твоим князем, тебе бы не хотелось с ним целоваться?
Я подумала. Сидеть с князем за одной партой. Оказаться где-то рядом в актовом зале. На вечере. На осеннем балу.
И он пошёл бы меня приглашать. Я вспомнила его школьную фотографию за стеклом книжного шкафа. Лицо без улыбки. Сощуренные глаза дозорного, глядящего из башни. Аккуратные девчоночьи губы. Рассыпающиеся светлые волосы, закрывающие пол-лица – никогда я таких у него не видела, вечно они были спутаны и взлохмачены. Я представила, как он идёт приглашать меня через весь зал, через гирлянды осенних листьев, ниспадающих с потолка - и разноцветные листья будут на полу - он будет идти по ним, а девчонки, замерев, будут смотреть, а он будет смотреть на меня, подходить всё ближе - почему-то я видела его с оголёнными загорелыми руками – как он ходил летом – и я почувствовала страх, восторг, волнение – свой школьный страх, и свой школьный восторг, и своё школьное волнение...
... И своё теперешнее непреодолимое желание запустить руки в эти шальные отросшие до плеч твои волосы, осторожно спустить со лба на шею синий шёлковый шнурок с синим камушком, притянуть к себе твою голову ближе, ближе, совсем близко притягивать - до тех пор, пока твои губы не накроют мои, пока сердце моё не замрёт, пока руки мои не ослабеют - и тогда вся я ослабею, растаю, исчезну - и стану водой, и стану рекой, и стану лодкой на реке, которая закачает нас, разрезая лунную дорогу на тысячи серебряных лодочек – и каждой из них буду я…