- Начальство на линии, - поделился он со мной, обмениваясь рукопожатием и интимно отводя к стеночке. – Шишки из Моссовета. Слушай, билеты в театр не нужны? Хорошие места. Могу устроить. Девчонку позовёшь, - он выразительно поиграл пальцами руки. - То-сё…
Я задумался. Что-то подобное мне было нужно. Я уже прикидывал, что к женскому дню должен расшибиться в лепёшку, но порадовать своих девочек и как-то отплатить за гостеприимство.
- Билеты в театр – может быть, - я кивнул. - Чего там ещё у тебя?
«Чего-то ещё» у Эдика могло случиться в большом и неожиданном ассортименте. Скажем, американские джинсы. Фирменные кассеты – чистые и с записями. Дефицитная жратва. Например, уже в первый день знакомства я перехватил у него две банки хорошего растворимого кофе, чтобы вложиться в общий котёл.
- Эдик, - внушительно сказал я, поднимая палец. – Я имею к тебе интерес. Не исчезай. Праздники на носу.
- Понял. Не вопрос, - успокоил меня Эдик. - Шишки свалят – подгребай.
Мы ударили по рукам, и я, немного повеселев, затопал по лестнице. «Пани» - мелькнуло во мне. Девчонки девчонками, но пани… Неужели так и не найду её до 8 марта?.. Чёрт, чёрт… времени на поиски немного. По планам Вероники сразу после двадцать третьего нужно массированно репетировать номер - ежедневно до позднего вечера.
Значит, свободы у меня только до двадцать третьего. Это четыре дня… Четыре…
- Ну-ка, посмотри на меня!
Вероника подошла, взялась за мое лицо тёплыми руками, развернула к свету. Она уже переоделась, но не в привычное чёрное трико, а изящно и женственно - в красивую длинную юбку, памятную мне ещё по Крыму. Ту самую, что я срывал с неё тогда, в номере, ту самую...
Некстати возникли в моей голове эти воспоминания. Хорошо, башка дурная с утра…
- Ты как себя чувствуешь? Что-то ты мне не нравишься, - задумчиво произнесла она.
- Не может быть, леди. Я всегда нравлюсь женщинам, - отшутился я.
Она усмехнулась, шлёпнула меня по щеке и отпустила.
- Тогда разомнёмся на пару кругов? - предложила она, отходя к аппаратуре. – Не против?
Когда это я был против? И вообще, кто это будет против того, чтобы легально обнять такую женщину. Такую умную, так восхитительно сложенную, такую чуткую. И… что там себя обманывать – всё ещё свою…
Я переобулся – и опять как-то неожиданно устал. Откинулся на спинку кресла, тупо глядя на носки своих танго-туфель. Туфли были классически чёрно-белые, фраерские – девчонки об них уже все глаза источили. Вероника выписала мне ещё две пары танцевальной обуви в запас и велела не жалеть. И безапелляционно отмахнулась, когда я вякнул об оплате.
- Ещё не хватало, чтобы ты был плохо обут на паркете. Это не мои деньги, и прекрати об этом. Проект финансируется с двух сторон. Даже с трёх, - добавила она, немного помолчав, и я не стал уточнять, просто заткнулся. Она была права. Это были не мои проблемы. Но я всё равно не мог отделаться от неприятного чувства должника. Наверное, дело было не в финансах. В чём-то ещё. Но думать об этом с такой головой, как сейчас, было нереально, поэтому при первых звуках музыки я поднялся с кресла и протянул руку Веронике.
Это было старое, довоенное «Последнее воскресенье» на польском языке, то самое, которое стало потом у нас в советском союзе «Утомлённым солнцем».
Оно было памятным – его мне подарила Вероника.
Ещё в самом начале моего романа я поделился с ней, что у меня особенные чувства к польскому языку, и она удивилась, что я его не учу. Я ответил тогда то, что думал: «Зачем? Мне кажется, я его и так знаю».
И она разыскала эту старую запись – и подарила мне на день рождения, на мои восемнадцать лет. Этот день попал тогда на воскресенье. Я пришёл к ней уже поздно вечером, пьяный и нежный, удрал от застолья, меня не отпускала моя банда, но я всё-таки вырвался из своего дикого, вопящего, укуренного мира - в её уединённую тишину, в её отрешённость, её наполненность - в то, чего у меня не было и что могло быть только рядом с ней. Я шёл по пустым улицам, слегка пошатывась, глупо улыбался - глупо счастливый от того, что она у меня есть.
А потом мы сидели в темноте её маленькой комнаты, смотрели на зажжённую свечу и слушали это старое танго. И почему-то я понимал каждое слово. И она сказала: пусть у тебя никогда не будет последнего воскресенья.
Она ошиблась. То воскресенье действительно стало нашим последним: через два дня мне пришла повестка…
Больше я его не слышал. Куда-то пропала эта кассета, пока я был в армии. Я тогда подумал: к лучшему. Слишком больно мне было бы слушать эту музыку. Мне и без музыки было больно…
И сейчас я с особенным потрясённым чувством обнял тёплое, знакомое женское тело, прикрыл глаза - и утонул в музыке. И словно вернулся в себя, давно ушедшего, давно забытого, но вернулся другим. А она… она осталась прежней. Невозможно было это описать. Хотелось просто тихо и плавно двигаться – и Вероника, как всегда, почувствовала меня, подчинилась моему незамысловатому шагу, мы неторопливо, почти забывшись, прошли круг, и опять у меня было ощущение, что я понимаю, о чём поёт певец… Голос всё лился, и хотелось, чтобы эта томительная музыка не кончалась, а всё качала и качала, сливая нас в одно существо. А ещё бы лучше лечь вот так, одним существом - просто лечь, больше ничего не хотелось мне, только лежать, прикрыв глаза...
- А вот и самое главное лицо, - вдруг прошептала Вероника, быстро освобождаясь.
Я очнулся, с сожалением выпустил её из рук, оглянулся. На галерею, окружённая свитой из нескольких человек, поднималась импозантная, хорошо одетая женщина.
Мне показалось, что уже оттуда, издалека, пахнуло на нас тонкими духами, столичным лоском. Группа медленно двигалась в нашу сторону, замедляла ход, что-то оглядывала на стенах и в простенках между окнами, затем снова пускалась в путь.
- Ильинская из комитета по культуре. От неё многое зависит, - тихо сказала Вероника. - И ты зависишь, учти. Выключай вертушку.
Зависеть от кого-то я страшно не любил, поэтому музыку выключил и немедленно набычился.
Кортеж между тем приблизился. Двое мужчин выглядели, как типичные аппаратные работники: в белых рубашках при галстуках - и так же была одета седая маленькая женщина с двумя орденами на груди.
За их спинами топтался народ попроще – девушка в розовой кофточке с блокнотом и два молодых человека, авангардно затрапезных – явно студенты.
На фоне всей кавалькады дама выглядело безупречно и стильно – в дорогом сером костюме с алым шарфом на шее, в туфлях на каблуках. И да, я не ошибся – на нас поплыли волны тонкого парфюма.
- Вероника Васильевна, – располагающе заговорила она, дружелюбно улыбаясь, – вы зайдёте ко мне? Мы все вопросы порешаем. Я теперь с вами. Будем работать, будем сотрудничать.
Её взгляд задержался на мне и стал заинтересованным.
- Как я понимаю… это ваш новый…
- Это наш новый хореограф, - подхватила Вероника.