Большой, помпезно оформленный зал шумел, шелестел, переговаривался. Я села на своё место и ещё раз глянула программку. Кандидат исторических наук Астахов В.Э. выступит в конце первого отделения. Не сбежишь. Неудобно сбегать в первый день прямо до антракта. Ладно, чёрт с ним. Я мысленно махнула рукой. Пусть будет, как будет.
"Здесь, в буфете, такие эклеры всегда, это что-то, обязательно возьмите домой" - произнёс за моей спиной женский голос, и я улыбнулась.
Таткины предсказания сбывались. Надо будет привезти ей эклерчиков...
А интересно, что она скажет про Вадима. Но если она всё знала, если она знала и смолчала, я её прямо прибью на месте. Прямо вот эклером!
КНЯЗЬ
Собственно, ничего особенного в последующем со мной не происходило. Я всё время спал – иногда в объятиях самой прекрасной женщины на свете. Вероника засветло была непривычно рядом, ухаживала, меняла мокрое бельё, отпаивала, жалела. Я разлеплял глаза, пил из её рук, послушно глотал отвратительное тёплое молоко с мёдом и содой и опять забывался между явью и снами.
А сны перепутывались с моей жизнью, а потом между собой, и я мучительно пытался их отделить, как-то разобраться в них, но запутывался ещё больше. Судорожно просыпался, снова засыпал, и опять блуждал в чужих мирах, и опять искал выход…
Через два дня всё было кончено. Враг отступил.
Я открыл глаза - из окна на меня смотрел белый и голубой солнечный день. Горло не болело. Голова ещё кружилась, но я подозревал, что это от слабости, а слабость – от голода.
Медленно, неуверенно шевеля руками и ногами, я выбрался из постели, встал, кое-как накинул халат Вероники и, пошатываясь, побрёл до кухни, на запах еды.
Кухня тоже была прекрасна – залита солнцем, раскочегарена, и в ней имелась хозяйка.
- О! – поприветствовала меня Нора, оглядываясь от плиты. – Пациент скорее жив, чем мёртв. ЗдорОво! Голодный?
- Голодный, жуть, - пожаловался я, держась за стену.
- Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный, - немедленно процитировала Нора Незнайку. – Ну, садись, буду кормить.
- Не, - сказал я упрямо. - Пойду за продуктами.
- Ах, за продуктами пойдёшь… - Нора достала чистую тарелку. – Тебе надо сначала до лифта доползти. Ты на кнопку-то хоть нажмёшь?
- Борща хочу, - сказал я и даже застонал от видения борща – полной тарелки, полной кастрюли. Большой кастрюли, шестилитровой, как у меня дома. А ещё лучше – столовской, как у тёти Маши. Да, столовской. Тридцатилитровой. Чтобы на несколько дней. А лучше на сорок пять. На всю жизнь.
- Для борща свёклы нет, - сказала Нора с сожалением. – Надо на рынок ехать.
- Я поеду, - встрепенулся я. – Слушай, у меня там куча денег лежит... Я куплю эту чёртову свёклу и вообще всё. Мешок свёклы куплю. И мяса мешок. Мороженого. На всю зиму. Повесим за форточкой. Здесь же есть на рынке мясо?
- Сначала похлебай, что есть, начальник, - сказала Нора, ставя передо мной дымящуюся тарелку. – Не борщ, но всё-таки щи. С курицей.
- А курицу где взяли? - я сел.
- Две курицы по спецзаказу выдали на нашу скромную, советскую, шведскую семью. Одну на праздник оставили. А этой тебя будем откармливать. С чесночком, чуешь?..
Я сдался. Навернул полную тарелку и сразу попросил вторую. Щи тоже неплохо. Да что там неплохо – великолепно. Особенно если учесть, что я за три дня ел один раз. Когда-то давно.
- А какой сегодня день? - поинтересовался я с набитым ртом.
Голова у меня ещё плохо держалась, и я периодически подпирал её левой рукой.
- Среда, - доложила Нора. - Двадцатое февраля девяносто первого года. Двадцатый век. Планета Земля.
Я хмыкнул, дохлебал вторую тарелку и немного посидел за столом, бессмысленно тараща глаза. Горячие щи делали своё дело. Глаза у меня начали слипаться, и вояж на рынок стал представляться уже не таким первостепенным.
- Мне ещё сфотографироваться надо, - вспомнил я уже безо всякого энтузиазма. – Срочно. На этот… как его… на этот…
- На брудершафт, - подсказала Нора и налила ещё.
После третьей порции на подвиги меня уже не тянуло. Поход на рынок я решительно отложил, вернулся чуть ли не наощупь в комнату и рухнул обратно на диван.
Пришла Нора, сунула мне градусник подмышку, сегодня он уже не казался таким нестерпимо ледяным.
- Норхен, - заплетающимся языком пробормотал я, – а где это было: «сфотографироваться на брудершафт».
- В «Иронии судьбы» это было…
- А… да… - я блаженно улыбнулся.
Легко вздохнул и заснул совершенно счастливый – сытый и умиротворённый.