28
Вовик жил чёрт-те где, на Бабушкинской. Пришлось пилить через всю Москву, а потом ещё тащиться пешком с километр, плутая среди высоких однотипных зданий, пронизанных ветром.
Между третьей и четвёртой многоэтажкой я начал догадываться, что рано предпринял свои техничные вояжи. Права Нора, надо было ещё хотя бы день отлежаться дома. В голове у меня расшумелось, и до нужного подъезда я добрался уже взмокшим. Расстегнул молнию на куртке и немного постоял, прислонившись к стене, унимая сердце и дыхание. Хорошо, второй этаж, можно не возюкаться с лифтом.
Дверь мне открыли сразу – невысокий крепкий пацанчик лет семнадцати с низкой чёлкой и неприступным взором. Он что-то активно дожёвывал и явно не был мне рад.
- Вовик? - спросил я, глядя на него сверху вниз.
- Ну, Вовик, а чё надо?
- А ты и правда борзый, - оценил я, усмехнувшись. – Занятия-то заколол опять в ПТУ своём?
- Слышь, вали давай отсюда, - не испугался Вовик, решительно схватился за дверь, но я успел подставить ногу, и у Вовика ничего не вышло.
– Молодец, - похвалил я. – Но не бойся, я не уйду, пока не скажешь за фото. Колись, давай.
Вовик оглянулся на свои апартаменты, и я понял, что ему не светит разглашение его личных тайн.
- Ладно, пошли выйдем, - сдался он. - У меня там систер, мазер, – поделился он сокрушённо, - сейчас хай поднимут…
Мы спустились к окну. Вовик, наконец дожевал, щедро вытер круглую рожу сначала одной ладонью, потом другой и возвёл на меня незатуманенный взор.
- Вовик, сосредоточься, - сказал я. - Вчера ты привёз портрет девушки. В ателье «Радуга».
- А, так ты от Катюхи? – просветлел Вовик. - Так бы и говорил. В общем, так. Чувиху на фоте не знаю, фота не моя, взял у другана. Друган снимает для газет там, для журналов… Принёс на клуб. Дядьке в витрину надо, я взял, жалко, что ли.
- Что за друган? Адрес, телефон?
- Хрен его знает.
- Не знаешь, где твой друг живёт?
- Да не друг он мне особо, - шмыгнул носом Вовик. – Так, на клубе видимся.
- Адрес клуба?
Я достал записную книжку и ручку. Московская жизнь уже приучила меня таскать с собой эти постыдные атрибуты для склеротиков. Вовик подробно описал координаты, с любопытством заглядывая в мои каракули.
- Вот так пойдёшь, - увлечённо показывал он руками, - там коридор, секи? В конце дверь, крутая такая, сразу увидишь. Кадра этого Юра зовут. Но кадр не московский, где-то в Королёве, что ли, живёт… Фамилию не знаю.
Я всё записал.
- Теперь слушай, Вовик, - веско сказал я. - Если окажется, что эта девушка не знала, что её фото в витрине красуется, я тебе самолично бошку оторву к едрене-фене. Понял?
Вовик снова машинально оглянулся на дверь, лицо его стало совсем доверительным.
- Ну, это... дядька камеру обещал хорошую дать на пару дней. Друганов поснимать. Типа бартер. Ну, приволок ему для витрины... Секёшь?
- А ты секёшь: найду и ноги выдерну, - веско сказал я. - Понял или нет? Не слышу.
- Понял. Не вопрос.
Чем-то он мне всё-таки нравился, этот московский Вовик, наверное, бывалостью.
- Ты хоть фотографировать-то умеешь? – усмехнулся я.
- Ну, а то, - важно сказал он. - Девчонок там... то, сё…
Я вышел на улицу. Меня немедленно начал терзать ветер. Хорошо – послушался таки Нору, а то собрался идти в одной рубашке, чтобы выглядеть на пропуске дисциплинированно. Но Нора устроила скандалище, заставила надеть свитер, ещё и шарф намотала так, что еле влез в куртку.
Я затянул молнию до подбородка. Теперь к метро и обратно пилить через всю Москву или сколько там получится до Щёлковской?
Ладно. Хоть не зря съездил. Ещё бы пожрать где-нибудь. Или хотя бы напиться. Спасибо доброй Кате за два стакана воды, но я бы сейчас выпил ещё столько же. Хоть бы на автомат с газировкой набрести - так нет же, везде пустота. Бездушный город. Вот она, урбанизация жизни. Только и спасает буквочка М, мерцающая родным тёплым огоньком.
Я с удовольствием вступил в полупустой вагон и с наслаждением уселся.
Наверное, это смешно, что взрослый дяденька любит кататься на метро. Но это так. И чем-то мне это подземелье родное. И даже эти чёрные туннели со страшными шнурами проводов не пугают, а манят…
А вот и ещё родным повеяло в бездушной пустыне столицы: «Следующая станция - «Рижская».
Рижская – это значит, можно выйти и через какие-то минут пятнадцать знакомого пути шмыгнуть под крыло Вероники. Конечно, мне влетит по самое не хочу, но меня напоят и, может, накормят, и можно будет растянуться на кожаном диванчике позади сцены и блаженно полежать, закрыв локтем глаза от света. А лучше не локтем, а каким-нибудь шарфиком или даже юбочкой или другой тряпочкой, в изобилии брошенной девчатами, репетирующими на сцене. Лежать и хитро ухмыляться, предвкушая появление хозяки и возмущённый вопль: Ах, вы посмотрите на него! Мы-то думаем, он там умирает, а он вот он, жив-здоров, и уже мою юбку подцепил!..
Если бы я стоял, я бы, наверное, не выдержал и вышел. Но я сидел, и сидел удобно, вставать не хотелось, тащиться никуда не хотелось. Я мысленно помахал Веронике рукой, и подземный монстр понёс меня дальше.
На Щёлковской я выпил соку на выходе из метро – стакан берёзового, а потом сразу ещё апельсиновый. Пить ещё больше захотелось. Надо было наоборот, запить берёзовым. Но от третьего стакана я воздержался – ещё не хватало шастать в поисках туалета по холоду… Ладно, как-нибудь дотяну.
Сверяясь с бумажкой, я двинулся на поиски. Опять идти. Потом ждать троллейбуса, потом ехать. Потом снова идти. На часах было около четырёх. Я поел в последний раз часов в десять…