Зазвонил телефон, я взял трубку, не вставая.
- Да, - сказал я, думая о другом.
Трубка молчала.
- Алё, - подбодрил я, помолчав. - Вас слушают, говорите.
Трубка молчала и, как мне показалось, дышала.
- Я слушаю. Вам кого?
Я ещё раз алёкнул и дал отбой.
- В общем, вот так, - подытожил я. – Я идиот, пень с глазами и полное чмо. А тут ещё такая Элеонора Исаева подлетает, хрясь-хрясь по шее...
- Ну, ладно, поняли мы уже, поняли, - подала голос Нора. - Какая у тебя несчастная жизнь с этой Элеонорой Исаевой…
- Норхен, - я приподнялся и взял её за руку. - Спасибо тебе. И за "звёздочку" тоже. И у меня огромная просьба. Как к другу. Не рассказывай Веронике. Она меня точно убьёт.
* * *
ПАНИ
Кажется, я закричала. Кажется. Держала эту раковину в руках и что-то кричала. Что-то нечленораздельное, как от боли.
Потому что сразу всё обрушилось – все догадки сорвались с места и, как сумасшедшие, ринулись в мою голову.
Это только потом я осознала, что просто безостановочно на разные голоса повторяла: «Это же он! Это же он… это он, он…»
И потрясала это ракушкой, и поднимала её к глазам, и опять потрясала осторожно, и протягивала Татке, как на блюде, на ладонях, чтобы она точно удостоверилась и подтвердила мне, в случае чего, если я уже совсем не поверю глазам.
Татка подошла, взяла из моих рук ракушку, и я сразу замолчала. Смотрела на эту невероятную раковину во все глаза, словно в ней сосредоточился весь смысл моей жизни, как в кощеевой игле, которая в яйце, потом в ларце и так далее.
- Красивая, - сказала Татка заинтересованно. - Это вот такую он хряпнул об дверь?
Я молча кивнула.
- Крутой мужик, - сказала Татка восхищённо.
- Но кто? Кто мог принести? – вымолвила я, не смея верить.
- А кто, если не он? - хмыкнула Татка, вертя раковину.
- Ну, друг какой-нибудь, – пробормотала я.
- Судя по всему, он сам и есть, - не согласилась Татка. - Потому что твой папа сказал, что этот парень уже звонил и ищет твой телефон.
- Скажи мне пожалуйста, точно, – умоляюще попросила я. - Процитируй.
- Цитирую: Заходил парень, ищет её давно, звонил уже пару раз. Какой-то её знакомый из Крыма.
- Так и сказал – из Крыма?
- Так и сказал. Кстати, записку ты уронила, - Татка подняла с полу четвертушку бумаги и подала мне.
Я развернула. Адрес и телефон. Всё. Ни слова больше.
- Телефон! – страшным шёпотом проговорила я.
Татка ткнулась носом в записку, после чего мы какое-то время смотрели друг на друга в немом изумлении.
- Вот гадство! - первым опомнилась Татка. - Ну ты посмотри, а? Человек живёт с этим телефоном, мы по нему ежедневно трезвоним, как заведённые – и всё как об стенку горох.
- Я не верю, - сказала я твёрдо. – Этого не может быть, это ошибка. Здесь, наверное, цифры перепутаны.
- Ты может, пальто снимешь? - спросила Татка.
- Нет, - сказал я, – я иду звонить.
- Я с тобой! – вскочила Татка.
Как чумовые, мы слетели вниз, я первая кинулась к нашему автомату – и зажмурилась от досады. Не работает.
- Так, - я нахлобучила капюшон. - Я на улицу...
- Подожди меня, я хоть куртку возьму, - воскликнула Татка, но я махнула рукой и, не слушая, помчалась к выходу.
Ближайший автомат не работал тоже. Не чуя ног, я летела по обледенелому тротуару вдоль витрин. В висках у меня стучало. Господи, не может этого быть… Господи, что ж такое, ни одного телефона!.. Наконец, целых три автомата под крышей - и все работают!
Я набрала номер. Пальцы тряслись. Практически я уже ни на что не надеялась. Мы же столько звонили-звонили с Таткой, почему сегодня-то должно быть по-другому? Да опять я сейчас пролечу, как фанера над Парижем…
- Да?
Голос мужской. Его голос. Я узнаю его из тысячи. Изменённый телефоном, но это он! Я вдруг почувствовала своё дыхание. Взволнованное, учащённое. Прерывистое. Как у загнанной лошади. А я и есть сейчас загнанная лошадь. Что я скажу? Что? А сердце так стучит, словно я пролетела не триста метров, а три километра. И голова вдруг закружилась.
- Алё, вас слушают, говорите.
Он слушает. Это он - и он здесь. Прямо вот здесь, сейчас. Отделённый лишь стеклом телефонной будки и куском Москвы размером в вечность. Это чудо... Я продолжаю молчать, потому что не знаю, что сказать. Что я скажу? Каким словом я начну свою исповедь?
- Я слушаю. Вам кого?
А мне кого? Тебя, кого же ещё...
Или, может быть, себя? Нет, тебя...