31
Пятница пролетела в предпраздничной суете. Дописывали, доупаковывали, довязывали. Бегали с Таткой по магазинам, искали торт, смотались даже в «Диетку» на Смоленской за селёдочным маслом и, стоя в очереди, придумали взять не только к столу, а всем нашим мужчинам ещё и в виде праздничного гостинца. Татка тут же, не отходя от кассы, сочинила селёдочный тост практически в стихах, и мы, давясь от смеха к огромному неудовольствию очереди, быстренько накалякали его в записную книжку.
И всё это было поверх. Было лишь пёстрым фоном, который прикрывал самое важное. И это важное трепетало внутри, било нескончаемым живым потоком, озаряя меня, меняя меня, управляя мной по своему хотению, размыкая губы, сияя в глазах… И я смеялась громче, чем всегда. Задумывалась чаще, чем всегда. Возможно, даже я была красивее, чем всегда…
К концу рабочего дня наш скромный «чайный домик» за шкафами был похож на магазинную витрину в старые добрые доперестроечные времена. Расторопные наши сотрудницы уставили его домашними соленьями, и сквозь стекло аппетитно глядели то красные помидорные щёки, то оливковые огуречные бока, то светленькие перечные дольки, тонущие в томатном обольстительном мареве.
- Научные дамы, - бормотала Татка, обглядывая шеренгу банок, - возятся, какие-то запасы крутят… А ненаучные, вроде нас с тобой, бесхозяйственные обормотки, сидят голодные… Вот голову на отсечение, что ты даже не посмотрела, что твой батя привёз. Даже в сумку не глянула.
Я не глянула, точно. Меня, как всегда в минуты душевного волнения, еда перестаёт волновать вообще.
- И что там в сумке? – дежурно спрашиваю я, думая о своём.
- Там всё стратегическое. Картошка. Моркошка. Макарошка. Можно две недели не думать о хлебе насущном. Но я смотрю, тебе это не отзывается. Совсем уже со своим князем оторвалась от реальности.
Всё так. Я не здесь. И волнует меня отнюдь не картошка и не сыр, который я режу на аккуратные дольки. Я встревоженно поднимаю голову.
- Слушай, а вдруг правда: ракушка – это подарок на прощанье?
- Тогда бы он тебе адрес и телефон не оставил.
- Телефон - это чтобы мне сказать потом по телефону «прощай».
- Тогда бы он это "прощай" в записке написал.
- Писать «прощай» - это слишком сентиментально для мужчины.
- А по телефону и вовсе неподъёмно. И адрес зачем? Чтобы ты, после того, как тебе по телефону сказали «прощай», поползла бы на коленях по указанному адресу молить о прощении?
- Не знаю… - я качаю головой.
- Вот позвонишь – и всё узнаешь, - вразумляет меня Татка. - Давай сюда колбасу. Сейчас по пакетам распихаем, завтра только на бутерброды разложить. А то я завтра без тебя с тоски умру в нашей богодельне. Хорошо хоть Олежка никуда не денется, хотя он тоже не любитель застолий. У тебя во сколько электричка?
- На девятнадцать поеду.
- Может, сейчас позвонишь?
Я смотрю на телефон – и всё обрывается во мне. Нет, не сейчас, не в суете. Потом, когда никого не будет вокруг…
- Нет.
- Боишься?
- Да.
- Чего?
Всего я боюсь. Что ответит. А потом окажется, что он женился. Что не ответит. И я буду думать, что он мне приснился, что нет его на свете! Нет. Нет!
И вдруг капает что-то на руку, горячее, жгучее. Моя слеза. Господи боже мой, правда, с ума сошла…