Мы свернули с лестницы в коридор, стало ещё темнее. Впереди, в глубине, едва светилось торцовое окно, как свет в конце туннеля. Такой длинный узкий туннель… такое множество дверей, запахи чада, запахи еды, запахи дыма… Я метался между этим дверями, стучал то в одну, то в другую, пугал людей… Белка, вы же знаете, вы не можете не знать! Она где-то здесь, она должна быть здесь!
А потом мне сказали: Белка? Да, она здесь, она вон там, за той дверью…
- Вот это твоя дверь? - спроси я.
У неё странные, изумлённые глаза. Это можно понять. Я бы тоже вытаращил глаза.
- Ну да. Мы там с Наташей…
- С Наташей Огарёвой? - хотел спросить я, но не успел – она уже отпирала дверь – и я даже задохнулся. Это конец. Сейчас это будет: дверь распахнётся – а там – синее, бездонное, никакое вечное ничто. Пустота. И мы в это шагнём… И всё - не будет нас больше.
Я даже рванулся рукой остановить её – поздно! Надо было раньше!
Надо было вообще не пускать! А теперь всё, конец... я зажмурился.
Бац! Хлопок, вспышка. Темнота. Мрак.
Но мы живы.
И я жив, и она жива, и кто-то ещё жив здесь, потому что мрак ожил десятком живых встревоженных существ, заверещал, закишел, засуетился, словно муравейник, и я по запаху, по ощущениям понял, что это девушки, много девушек толкутся вокруг меня, скользят мимо, задевая меня лёгкими своими одёжками, лёгкими волосами, лёгкими дыханиями…
Я вынул из внутреннего кармана зажигалку, чиркнул. Мрак слегка расступился и слегка притих.
Да, это девушки… и смотрят на меня с изумлённой надеждой.
И она смотрит из мрака – растерянно и нежно.
Ч.2. 3.
Конечно же, мне надо было знать наших девочек.
Не стоять там отщепенкой, в стороне, глупо кусая губы и почти ревнуя, а подойти и за руку увести к себе.
Но я не подошла и не увела. И даже не воспротивилась, когда ко мне подплыла стайка наших сильфид в халатиках с умоляюще сложенными ладошками, жалуясь на последствия замыкания. Даже не возмутилась просьбам. Вообще дар речи потеряла. А, может, даже и не поняла, зачем они его отпрашивали...
- Я на минуточку, - только и успел он бросить мне на ходу – Посмотрю быстренько, что там перегорело у них…
Я вернулась в нашу тёмную комнату, включила настольную лампу. Собрала рассыпанную сумку, повесила пальто и шарф. Поставила хризантемы в синюю вазу. Села за накрытый стол. Мне уже было всё равно. Ушёл - можно вообще не ждать. Сейчас его там накормят, напоят в честь праздника. Спать уложат до утра… Ну и пусть. Всё равно чужой.
Но только почему, почему? Почему вот это всё? Почему дверь мою угадал? Почему вообще всё остальное? Что за тайны окружают нас и мешают любить друг друга, нормально, как все люди…
Ничего мне не хотелось – ни есть, ни пить, ни курить… Сидела и смотрела на синюю вазу. Милкин подарок на восемнадцать лет. «Пусть в этой вазе никогда не переводятся цветы от поклонников» - торжественно сказала она тогда…
Я даже удивилась, что он вернулся. Уже совсем поверила, что наша встреча мне приснилась наяву. Я так уже привыкла жить в тупом, не сбывающемся ожидании, что смотрела поражённо, как тихо открывается дверь, как он входит, вешает свою куртку на нашу вешалку…
А сердце всё равно дрогнуло, защемило. Незнакомый, похудевший, с отросшими волосами… Ему идёт, только уж очень худой, и лицо осунувшееся, повзрослевшее, даже измученное...