Наверное, у меня дикий вид, потому что он извиняющимся тоном рассказывает, что там у кого перегорело в момент замыкания и как он не мог не помочь.
Я деревянным голосом приглашаю за стол и прямо чувствую учтивые Милкины интонации – только у неё они милые и естественные, а у меня чужие и противные.
И вот вечер медленно течёт. Медленно и пусто. Какие-то незначительные слова витают вокруг нас, которые невозможно слушать без отвращения.
- Здесь можно курить?
- Да. Вообще-то официально не разрешают, но… Ты хочешь курить?
Мне уже странно, что мы говорим друг другу «ты». Мы так далеки, что должны быть на «вы».
- Да нет, просто спросил.
Вечер медленно течёт. Хризантемы пахнут зеленью и снегом. Мы произносим дежурные слова. Молчим о главном. А я думала, буду говорить без остановки. Тебя слушать, превратившись в слух, в воздух, в ночь… Но мы говорим о таких пустяках, что стыд горит на щеках…
- Ты совсем мало ешь. Тебе не понравился салат?
- Ну, почему, очень вкусный.
- Или тебя уже накормили за работу?
- Пытались. Лихие у вас девчонки.
Боже, боже, боже, о чём мы. Хочется бросить вилку, хлопнуть об пол этот чёртов салат.
Стыдно. За эти мамины тарелки. За этот вафельный торт, нарезанный заботливыми кусочками. За тщательно расставленные книги. За чёрную кружевную «Анжелику», что ласкает мою грудь под блузкой… Я кладу вилку, опираюсь лбом на руку, молчу. Смотрю в стол.
- Я, наверное, пойду…
И ты встаёшь. Высокий, лёгкий. Ты похож на эльфа сейчас. Такой же худой и обманчиво хрупкий. Но твои ноги ступают крепко и упрямо, пока ты пересекаешь комнату.
Ты уходишь! Всё кончено! И бесполезно уговаривать: сказал уйду – и уйдёшь. А я умру. Вот сейчас я услышу звук застёгивающейся молнии – и всё, я умру. Или же нет, ты не будешь застёгиваться, ты просто накинешь куртку на плечо - и ничего я не услышу, ничего, кроме твоих шагов!
Я мучительно поднимаюсь из-за стола.
Ты возвращаешься. Твоя куртка не застёгнута, я угадала. Куртка красивая, я такой у тебя не видела. Я вообще таких не видела, полоски на плечах, словно размытые вихрем цвета светофора в ночи. Ты словно порождение этой московской ночи, сияющей огнями. Сейчас канешь в эту ночь – и останется только куст хризантем, пахнущих снегом…
- Скажи… тебе всё равно, что я ухожу?
Я молчу. Кусаю губы. Сейчас заплачу.
- Ну ладно, пошёл.
Однако, я кидаюсь первой. Опережаю тебя и спиной прижимаюсь к двери. Нет, я тебя не пущу!
Мы так и не сказали ничего друг другу. Самого главного. Вообще – ничего! Поднимаю глаза и смотрю на тебя в отчаянии. Я тебя не пущу.
- Хорошо, - говоришь ты, помолчав. – Тогда я буду тебя целовать.
И вот они, твои губы. Близко.
Нежно. Медленно. Молча.
Как ты так умеешь? Так не может уметь мужчина... Чтобы так уметь, нужно чувствовать женщину, а ты-то откуда знаешь? Ты же просто мальчишка… мальчик с побережья... Мне сейчас будет мешать моё синее платье…
Какие тёмные у тебя глаза в этих синих сумерках. Когда я раньше тебе об этом говорила, ты смеялся: мои тёмные глаза – это твой личный оптический обман.
Синее моё платье сейчас упадёт на синюю траву. Соскользнёт. Оно шёлковое, тонкое. Или это рубашка? А платье уже упало, и я стою на нём босиком… Господи, где мы с тобой? Не было же у меня никакого синего платья, была моя красная юбка с бахромой… А ты трогаешь, трогаешь, трогаешь меня. Губами и пальцами - и там, где ты прикасаешься, вскипает кровь и леденеет сразу... И в каждой моей клеточке жарко – от холода, и холодно – от жара, я уже вся – бурлящий, несущийся куда-то поток, и кровь стучит в висках, стучит везде, я чувствую это неумолимое безудержное биение. И пусть, и пусть. И так и надо. И особенно на губах. И пусть. И особенно ниже, на шее, там, где пульс. И пусть везде. И ещё ниже, где грудь ловит не только прикосновения, а даже желание прикосновений. И ещё ниже. И совсем низко. Там, где рождается жизнь. Воздух остро, мятно врывается в лёгкие, а выдыхается горячо, темно, сладко… я всё ещё одета? Или нет?..
- На какую кровать здесь можно лечь?
Это ты спросил? Я уже себе не верю совсем, не верю ни в чём… Это ты спросил? Или мрак со мной разговаривает? Что-то соскальзывает к моим ногам. Пусть... Или это тоже чудится.? А почему синий полумрак, откуда взялся этот полумрак? Это ты выключил свет?
- Кровать?.. На… на правую…
- На правую от чего?..
- От… от…
А правда, от чего? От окна? От двери? От леса? От моря? Пахнет морем, значит, это ты? Нет же, нет, какая кровать?! Это море шумит, там, где всё начиналось у нас – а потом сразу закончилось мглистым, чуть дождливым утром… Какая кровать, это песок под нами, он ещё тёплый, и всю ночь он будет отдавать нам свой знойный южный жар… Какая кровать? Это синяя трава шёлково и послушно ложится под головы…