В лифте меня опять качнуло, но я уже больше никуда не провалился, жевал краюшку и хитро щурился на панель с кнопками и только что не грозил ей пальцем – врёшь, не возьмёшь. Вывалился из лифта на втором дыхании. Теперь только дверь открыть.
И это как раз оказалось самым сложным. Упершись левой рукой в стену, я тщетно тыкал ключом в узкую замочную скважину, елозил дрожащей рукой, и страстно желал растянуться на полу и полежать хоть пять минут...
И вдруг дверь неожиданно распахнулась передо мной.
На пороге – вот удача - стояла Нора в весёленькой косынке на голове и с ложкой в руке. Меня обдало прекрасными обеденными запахами, и я даже глаза смежил от блаженства. Впал в прихожую, опустился без сил на банкетку, и сразу меня словно выключило. Последними усилиями я стащил с себя куртку и даже повесить не смог, уронил на пол.
- Эй, ты что, дрался, что ли? – пригляделась ко мне Нора.
- Дрался, как лев, сударыня, - пробормотал я с закрытыми глазами, не двигаясь.
- Вроде, целый, – констатировала Нора. - Хотя и бледноватый. Не жравши, небось, – догадалась она. - Давай быстро в кухню, я суп сварила. И давление смерим.
- Запах… - пробормотал я блаженно, – как у тёти Маши…
- Сейчас расскажу, откуда запах, - засмеялась Нора, пропихивая меня в кухню и устраивая на табуретке. - Рукав задирай! А, дай сама! И не делай мне панику… лебедь умирающий…
Она тащила тонометр, командовала, ставила тарелку, резала хлеб – всё это одновременно – и при этом не умолкала ни на минуту.
- Иду я по Пятницкой, – рассказывала она, работая грушей, - и вижу здоровенную очередь за тушёнкой. Дают по пять банок. И впереди – Вовка Воронов с нашего факультета. Такой импозантный стал. А у нас с ним на третьем курсе… а, ну, ладно, неважно, что там у нас было на третьем курсе, но он меня сходу хватает и ставит рядом с собой, представляешь? Тут что началось – вопли, истерики. В меня вцепляется несколько рук, Вовка кричит: это моя жена! Очередь орёт: знаем мы этих жён! Девяносто на шестьдесят, – не сбавляя тона, оповестила она, – пациент скорее мёртв, чем жив. Трескай суп, а я кофе сварю, сейчас полегчает. Короче, бабы меня выпихивают пинками, а шуба моя вообще же, как красная тряпка. Хорошо, он близко стоял, сразу отоварился, а то бы меня в клочья порвали.
Она подлила мне ещё и села рядом.
- Ну, я, конечно, две банки Вовке обратно отдала за труды, он только жену из роддома привёз, её ж кормить надо, а у них под Москвой вообще полный голяк на всех прилавках. Обнялись с ним, как на поле боя, он так рад был этой тушёнке… А сюда приезжаю – возле метро арахис. Очередь в километр. Я очередь заняла, в Гастроном сбегала, там, конечно, тоже голяк, но в одном углу, можешь себе представить – та же тушёнка! Но на этот раз по три банки. Ну, и так и бегала между двумя очередями, зато мы теперь и с тушёнкой, и с орехами. Вот так-то в столице жить, учись…
Под воркотню Норы я смёл три тарелки супа, выпил две кружки кофе с забугорным печеньем и уснул чуть ли не за столом. Пока Нора прибиралась, я дополз до дивана в комнате и отрубился, не успев коснуться щекой синей подушки.
Но всё-таки, прежде чем я окончательно отрубился – она мелькнула перед моими глазами – сначала вдали, а потом ближе - девушка в белой шапочке, такая знакомая, такая остро необходимая, и на сердце стало тепло, а потом горячо и нежно…
А потом она обернулась – и я оказался с ней рядом в вагоне, и вагон плавно катился в подземелье, а мы шли с ней за руку, и иногда останавливались и обнимали друг друга, и дневник был с нами, ничего мы не потеряли, всё мы нашли, и сами мы нашлись, только вот что там было впереди, где тускло светился серый свет?.. Не знали мы совершенно, что ждало нас впереди, да и неважно это было. Важным было то, что мы были вместе, рядом, и какая там разница, что впереди, если мы вместе…
Я уснул под воркотню и проснулся тоже под воркотню. Нежное женское шелестенье лилось мне в уши нескончаемой сладкой мелодией. Я приоткрыл один глаз.
В комнате горел розовый ночник в виде луны. Я был укрыт лёгким пледом, обе девочки сидели у меня в ногах в своих домашних халатиках, лакомились орешками и аккуратным шёпотом переговаривались.
- Вы здесь слишком опекаете мужчин. Я тоже поначалу пустилась его опекать. А он взрослый человек, армию прошёл.
- Армию прошёл, это ещё не значит, что ему ничего не надо. Он живой и жрать хочет. И в чужом городе. И между прочим – недавно из больницы.
- Послушай, что с ним всё-таки было такое?
- Ну, это ты у него сама спрашивай.
- Но может быть, какие-то последствие остались? Может быть, ему сейчас вредны нагрузки?
- Ой, я тебя умоляю. Какие в таком возрасте у мужика могут быть последствия? Жрать надо вовремя…
- Элен… ну, я сама на одном кофе с утра…
- Что ты с собой равняешь, ты пыльцой питаешься.
- Но наши танцоры тоже все…
- Ваши танцоры тоже все пыльцой питаются. А он нормальный малый без отклонений. И ты не забывай, это у вас там на каждом углу то хот-дог, то биг-мак. А у нас сама видела... Ты совсем уж его загнала, он так в гипогликемическую кому впадёт. Девяносто на шестьдесят у такого верзилы.
- Я же его отпустила домой раньше времени. Нет, ты всё-таки избыточно его опекаешь… Совершенно не нужно его так опекать…
- А кто мне шмоток навёз целый шкаф? – не выдержал я. – Обе вы меня опекаете.
Они повернули, как по команде, ко мне свои лица. Два женских лица, знакомые, родные, красивые, чуточку загадочные в свете розовой луны…
- Вот как съеду от вас, – мстительно сказал я, - и некого будет опекать. Поплачете тогда…
Они обе засмеялись. Вероника протянула руку и похлопала по моему колену.
- Завтра у тебя выходной, – сказала она, успокаивающе улыбаясь. - Отдыхай, отсыпайся. У меня организационные дела, я уеду. А Элеонора пусть тебя тут опекает.