– Они делали со мной что хотели. Господи! Я была для них вещью, куклой. И это все длилось и длилось… Мне было пятнадцать, когда я поняла, что беременна. Не зная, что делать, я в отчаянии сбежала. Одна славная женщина, соседка, если можно так сказать о человеке, который живет на расстоянии многих миль, меня пожалела. Она передала мне свои знания, рассказала, какая травка какой недуг лечит, какие из них опасны и, помимо прочего, какие травы помогают сбросить нежеланный плод. Год я провела у нее под крылом. Я ожесточилась, поклялась, что никогда не вернусь к отцу. Но однажды, когда я была дома одна, братья меня разыскали, избили до полусмерти и увезли обратно. И все началось сначала. Потом умер мой отец. Лежа на смертном одре, он решил, что пришла пора потребовать у братьев обещания, что они оставят меня в покое, ведь то, что они делают, большой грех. Странно, но они дали отцу слово и сдержали его. А потом появился Леон – симпатичный парень, блондин с голубыми глазами, Леон, за которого я вышла замуж с ликованием в сердце, не помня себя от любви… Фильбер убил его. Убил моего мужа, моего Леона!
За этим ужасным признанием последовало молчание. По смуглым щекам Матильды катились слезы. Дрожа всем телом, она переживала трагедию своего прошлого, и ей опять было больно – такое сильное, такое жестокое горе никогда не забывается. Жасент не осмеливалась произнести ни слова. Она испытывала двойственное чувство: находилась тут, в этом доме, напуганная рассказом, и в то же самое время перенеслась на много лет назад, к молодой женщине, утратившей смысл жизни. Наконец Жасент с трудом произнесла:
– У тебя было две недели счастья… Я помню, недавно ты сама мне это сказала.
Она погладила загорелую руку подруги, словно это могло хоть как-то ее утешить.
– Да, две недели, и ни днем больше!
– Пожалуйста, расскажи, как это было. Если это было убийство, почему твои братья не попали в тюрьму?
– Это был несчастный случай – одно из тех глупых совпадений, которые провоцируют люди еще более глупые. Леон строил для нас хижину на участке, принадлежавшем нашей семье. По правде говоря, Адемару и Фильберу мой муж нравился, но разве могло быть по-другому? Ко мне они не цеплялись, и я продолжала убирать у них в доме и готовить им еду. Но после обеда они прикладывались к бутылке и пили до самого вечера, пока не падали с ног. Еще они много охотились, расставляли ловушки на пушного зверя – им нужны были шкурки и мясо. И, конечно, у каждого из них было свое ружье, которое содержалось в таком порядке и чистоте, что любо-дорого поглядеть! Сколько раз, напившись, братья развлекались, прицеливаясь то в меня, то в Леона… Жасент, мне стоит только закрыть глаза, и я вижу их – своих братьев, нечесаных и бородатых, как они хохочут, скалятся и сквернословят, не боясь ни Бога, ни дьявола! Мне не хочется об этом вспоминать. Но с тех пор, как ты привезла Фильбера в мой дом, прошлое мучит меня. Понимаешь, о чем я?… Это случилось в июне. Помню, небо в тот день было ясное, чистое, луг был усыпан цветами. Фильбер упражнялся в стрельбе из своего треклятого ружья. Я стирала белье, тихонько напевая и с восхищением посматривая на Леона. Он любил меня так же нежно, как и я его… А наши ночи! У них был вкус рая, вкус меда… Я представляла, как мы будем жить дальше – так же радостно и светло. Знала бы ты, как я была счастлива!
От рыданий у Матильды перехватило дыхание, и она махнула рукой, показывая, что не может больше говорить. Жасент с нежностью и сочувствием погладила ее по руке.
– Прости меня, пожалуйста, – сказала она. – Ты страдаешь по моей вине.
– Нет, ты ни в чем не виновата. Это они все у меня отняли… Я до сих пор задаюсь вопросом, как такое могло случиться, почему это случилось. Фильбер потом уверял, что Адемар его толкнул и он споткнулся о камень. А ведь сколько раз я просила его быть поосторожнее с ружьем, не размахивать им во дворе и в доме, когда мы рядом! Его палец был как раз на спусковом крючке. Громыхнул выстрел, и у меня на глазах лицо Леона, это прекрасное, ласковое лицо превратилось в кровавое месиво. Пуля попала ему в лоб. Когда он упал, я закричала, словно зверь, с которого живьем сдирают шкуру. Я не смогла даже поцеловать его – настолько была ошарашена. Что было потом, я помню смутно. Я всё кричала и кричала, слышала возгласы братьев… Они орали, что Леон мертв и что, по их мнению, это вышло случайно – всего лишь проклятое невезение! Представляешь? Мне так хотелось вырвать ружье из рук Фильбера и направить на него, что я убежала оттуда и остановилась только у церкви, которая была в трех милях от нашего дома. Я обо всем рассказала кюре и попросила его пойти и забрать тело моего мужа. Не так давно он нас обвенчал и благословил, пожелал нам долгой и счастливой жизни – а теперь ему предстояло отслужить заупокойную мессу… Моя жизнь кончилась. Я осталась молиться у алтаря. Я была как безумная… Единственное, о чем я думала, – что после похорон наложу на себя руки. Та женщина, что дала мне приют четыре года назад, нашла меня распростертой на каменном полу, перед алтарем. Она подняла меня, и я разрыдалась у нее на плече. И знаешь, что она мне сказала?