Сидони погрузилась в размышления, и вдруг на первом этаже зазвонил телефон. Дезире, которая до сих пор вязала у печки, позвала сына.
– Что могло случиться? – пробормотал Журден, вставая. – Сегодня ведь не мое дежурство.
Как был, в пижаме, он бегом спустился на первый этаж и прошел в прихожую под обеспокоенным взглядом матери, до которой мгновение спустя донеслись тревожные восклицания, ругательства, а потом и шепот. Наконец Журден повесил трубку и направился к лестнице.
– Журден, объясни, что происходит, – попросила взволнованная женщина.
– Чуть позже, мама! – крикнул он ей уже с первого этажа.
Странное ощущение посетило Сидони, когда муж вбежал в комнату и включил верхнее освещение.
– Вставай, я должен отвезти тебя в Сен-Прим, – напряженным голосом сообщил Журден. – Бедная моя девочка, как сказать тебе об этом?
– Что? С моими родителями случилось несчастье? – сбивчиво стала расспрашивать Сидони. – Кто звонил?
– Пьер. Он воспользовался телефоном в кабинете твоей сестры. Пьер пришел, чтобы отвести Фердинанда Лавиолетта на ферму, потому что твоя мать… мадам Альберта… В общем, она рожает, но роды очень тяжелые и может случиться беда. Твоя мать просит, чтобы ты приехала, Сидони, и твой брат тоже!
– Боже мой, нет! Нет! – закричала девушка. – Только не мама. Моя милая мамочка! Она не может умереть!
Совершенно растерянная, Сидони сорвала с себя рубашку, швырнула ее на пол и стала натягивать теплые вещи. Журден опустил глаза, но все же успел украдкой увидеть ее изысканно красивую фигурку, тоненькую и легкую, и кожу перламутровой белизны.
– Я спускаюсь, чтобы завести машину. Перед отъездом мотор надо прогреть. Сочувствую тебе, дорогая.
Сидони ответила ему слабым кивком. Ширма из горечи и вежливой раздражительности, за которой она пряталась уже много месяцев, вдруг начала рушиться и грозила вот-вот исчезнуть – словно по волшебству. Журдену показалось, что перед ним снова нежная исстрадавшаяся девушка, с которой он познакомился прошлым летом, та, кого он однажды там, в Сен-Приме, застал в слезах, прижимающейся лбом к лошадиной шее.
Положив на рычаги телефонную трубку, Пьер на какое-то время погрузился в собственные мысли. Тишина действовала на него угнетающе. Теперь ему нужно было зайти в соседний дом, к Фердинанду Лавиолетту, и Пьер опасался, как старик воспримет эту новость. «Ну как сказать ему, что у Альберты очень мало шансов остаться в живых? – задавался он вопросом. – Это ведь его дочка, его дитя, плоть от плоти!»
Слова траурным эхом отозвались в сознании Пьера. Он зажег сигарету и устало провел рукой по кудрявым волосам. Хотел он того или нет, жуткая сцена, подсмотренная час тому назад, всплыла перед его мысленным взором. Жасент приоткрыла дверь в мастерскую, и Пьер увидел доктора Сент-Арно, сгорбившегося между окровавленными коленями Альберты, чьи крики рвали душу. «Господи, это было ужасно! В руках у врача был какой-то странный инструмент!»
Выдержка Пьера подверглась жестокому испытанию. Оставив Шамплена в грузовичке, он побежал к повитухе, которая, как выяснилось, находилась в этот момент у постели другой роженицы, на отдаленной ферме, расположенной на другом берегу реки Ирокезов. Оттуда Пьер отправился прямиком к доктору Сент-Арно, и тот собрался с поразительной скоростью. До фермы они добирались совсем уж невероятным образом – быстрым шагом, на снегоступах, благо у доктора их было две пары и одну из них он дал Пьеру.
«Когда мы вошли в дом, послышались крики и стоны Альберты. Жасент подогревала воду, и выражение тревоги прикипело к ее лицу, как маска. Происходило что-то нехорошее, я сразу это почувствовал…»
Вспомнилось испуганное личико малышки Анатали, сидящей возле печки, с белым котом на коленях. Что до Шамплена, то он шатался по дому всклокоченный, с остановившимся взглядом. Несколько минут спустя диагноз доктора заставил запаниковать: ребенок шел ягодицами вперед. Альберта выбилась из сил, у нее была сильная кровопотеря, а ребенок все еще не родился. Пьер невольно поежился от ужаса. Он хотел последовать за женой, когда она возвращалась в мастерскую, временно превращенную в родильный зал.
– Ты должна быть мужественной, – сказал он Жасент. – Еще не все потеряно.
Нелепые, бессмысленные слова. В приоткрытую дверь Пьер увидел окровавленные простыни, страдающую женщину, которая кричала в агонии, запрокинув голову…
– Побудь с отцом! – распорядилась Жасент, отталкивая мужа от двери. – Доктор собирается применить щипцы, и я опасаюсь худшего.