– Лорик, что с ним?
– Уходи! – крикнул тот.
– Неужели твой отец…
– Да, он повесился! Мы оставили веревку на его шее до прихода доктора, а может, и полиции, хотя, по-моему, достаточно и моего зятя, который уже тут, в доме. Ты бы тоже могла сделать что-нибудь полезное: возьми у Жасент ботинки и сходи в деревню за врачом. Адрес спросишь в универсальном магазине.
– Я схожу куда скажешь, мой хороший! Господи, горе-то какое! А ведь ты так радовался, что едешь к родителям…
– Заткнись, Дора, и делай, что я сказал! И впредь постарайся избавиться от своего сельского говора!
Слышать такое было обидно. Дора взяла свое пальто, шерстяную шляпку и вышла из комнаты, с трудом сдерживая слезы, и тут же столкнулась нос к носу с тепло одетой Сидони.
– Прошу прощения, мадам! Вы, наверное, идете к своему деду, в деревню? Если вы не против, я пойду с вами. Я совсем не знаю этих мест, а Лорик попросил привести доктора.
– Выкручивайтесь сами! Идите прямо по дороге, ориентир – церковная колокольня, – отрезала Сидони. – И позволю себе заметить, ваше присутствие в этом доме – оскорбление для наших покойных родителей. Они не жаловали распутных девиц, таких как вы. Так что лучше вам тут не задерживаться!
Хлесткие оскорбления уязвили Дору в самое сердце. И она ответила еле слышно:
– Может, я и оскорбляю ваших родителей, да только, если они уже на небе, там их научат прощать! И я горжусь тем, что моему мужчине со мной хорошо, потому что немало славных парней имеют жен, которые не способны удовлетворить их в постели…
Слышать это было унизительно, и Сидони покраснела. Судя по всему, после ночной драки Лорик не удержал язык за зубами… Разъяренная, она сбежала вниз по лестнице, даже не поинтересовавшись, где в этот момент находится ее муж.
Опираясь спиной о большую подушку и поджав под себя ноги, Жасент сидела на диване. Щенок Томми умостился тут же, на полу. Молодая женщина с печальным видом смотрела на подсвеченное красным окошечко дровяной печки. Водогрейный котел тоже работал на полную мощность, поскольку, кроме Анатали, молодая чета приютила у себя Фердинанда Лавиолетта, для которого известия с фермы – и о смерти дочки, и о самоубийстве зятя – стали глубочайшим потрясением.
«Родители, любимые… Кто мог предвидеть такой конец – стремительный, ужасный?» – спрашивала себя Жасент.
Пьер только что ушел наверх, в спальню. В последние дни дел у него было столько, что к вечеру он валился с ног от усталости. Он вышел на работу в сыроварню; кроме этого ему приходилось постоянно следить за отоплением и за тем, чтобы крыльцо и тропинка, ведущая через сад к дому, были расчищены от снега, который падал с завидным постоянством.
«Только бы дедушка оправился от этого удара, – с беспокойством думала Жасент. – Вчера на похоронах мы уж думали, что потеряем и его…»
Она мысленно вернулась в местную церковь, переполненную людьми. Лица у прихожан были задумчивые, испуганные – еще бы, страшная драма в очередной раз затронула семью Клутье. Новости распространились по деревне с молниеносной скоростью, вселяя в соседей растерянность, жалость и своеобразный священный страх. Шамплена все отлично знали, он был из тех, кого то и дело встречаешь на главной улице или в Café. Летом он частенько проезжал по деревне на повозке, умостившись на переднем сиденье, в соломенной шляпе с полями, закрывавшей его густые волосы. Мэр произнес прочувствованную речь, кюре вознес хвалы Альберте – примерной матери семейства, женщине набожной и сильной духом.
Многие молча плакали, и даже Матильда, одетая в черное, уронила слезу – та самая Матильда, которая божилась, что после гибели ее любимого мужа слез у нее совсем не осталось. Сидони едва держалась на ногах, когда нужно было вставать и читать по требнику молитву. Лорик выглядел отстраненным и надменным, словно желал этим доказать, что он – достойный наследник Шамплена Клутье, которого в округе считали гордецом.
«Дора, бедняжка, всё жалась к дверям… Она бы в мышиную нору забилась, если бы только могла!» – вспоминала Жасент.
Что до малыша Калеба, Артемиза приняла его под свое крыло из христианского милосердия и… вполне практических соображений.
– Альберта была моей подругой. Золотая женщина! Да я бы со стыда умерла, если бы отказалась кормить ее ребенка. Молока у меня в избытке – столько, что за ночь вся рубашка мокрая!
От тягостных размышлений медсестра Дебьен оторвалась, лишь услышав стук во входную дверь.