Сидони сидела в кухне соседской фермы и смотрела, как хозяйка кормит грудью маленького Калеба. Молодая модистка до сих пор не уехала ни из Сен-Прима, ни из родительского дома, хотя после похорон прошло уже два дня. Журден счел, что она сама должна решить, сколько времени ей нужно, чтобы примириться с новой трагедией, обрушившейся на семью Клутье.
– Маленький обжора! – сказала Артемиза. – Ест шесть раз в день, и ночью так же!
Она целомудренно прикрывалась косынкой, но Сидони угадывала движения крохотных ручек новорожденного, который расставлял пальчики и прижимал их к питающей его груди.
– Ах, младенцам все равно, чьим молоком кормиться, – вздохнула Артемиза. – А у меня оно отменное, уж поверьте на слово – мои дети вон какими крепкими выросли! И то сказать: Жактанс следит за тем, чтобы кладовая в доме всегда была полна. В нынешние времена нам живется легче, чем людям в больших городах. У нас и куры свои, и ветчина из свиньи, что недавно закололи, не говоря уже о том, что в свинарнике есть еще две. Коровы дают молоко. Только от лошадей никакой пользы, но мой муж уж очень их любит!
– Мой брат рассчитывает весной купить поросят и посадить побольше картофеля – как только сможет выйти в поле.
– А, это будет не скоро! Матушка-зима еще не сказала свое последнее слово.
– Ваша правда. Но планируя, что нужно сделать, когда сойдет снег, Лорик хоть немного отвлекается. На нас свалилось столько горя!
– Понимаю, милая Сидони! Когда мой Жактанс узнал про Шамплена, он чуть не свалился от удивления там, где стоял. А вы, говорят, уже замужем?
– Мы поженились без свадьбы и гостей – ну, чтобы сэкономить.
Артемиза лукаво подмигнула гостье, словно желая показать, что прекрасно понимает причину, которая вынудила пару поспешить в мэрию и в церковь.
– Вы ошибаетесь, мадам Тибо, – пробормотала девушка. – Я не беременна!
Столь прямой ответ озадачил собеседницу, и та решила, что Сидони обиделась.
– Я всего лишь пошутила! Ну не все же время вам плакать! Не вздумайте на меня дуться, Сидони, и зовите меня по имени. Раз уж я кормлю вашего Калеба – это, знаете ли, сближает!
Сидони печальной улыбкой выразила согласие. Она ощущала себя в безопасности в этой просторной комнате, где было тепло и аппетитно пахло супом. В последнее время девушка постоянно мерзла, даже возле печки. Перед глазами у Сидони то и дело возникали жуткие картины: мать в сосновом гробу – бледная, с истончившимися чертами лица, красивые каштановые волосы заплетены в косы и уложены короной надо лбом; отец с лицом в страшных, темных разводах и странным оскалом, одетый в выходной костюм…
– До сих пор не могу поверить, – пробормотала Сидони. – Это тяжело, Артемиза, очень тяжело – в один день лишиться отца и матери! А ведь они могли бы прожить еще много долгих лет!
– Святые небеса! На церемонии наш кюре правильно сказал: Шамплен наложил на себя руки в беспамятстве – в таком он был отчаянии. Оно и понятно! Только обрадовался рождению сына-крепыша, и супруга будто бы начала поправляться, а потом вдруг угасла в одну ночь! А, наш Калеб насытился! Хотите его подержать?
И она протянула девушке младенца. После секундного колебания Сидони взяла малыша. Она держала его вертикально, прижимая к плечу и поддерживая головку ладонью.
– Он хорошенький, – сказала Сидони.
– Конечно, хорошенький! – отвечала соседка, аккуратно застегивая блузку и шерстяной жилет. – И передайте еще раз Жасент, что деньги мне не нужны. Я женщина честная и делаю это из уважения к вашей матушке. Таких, как Альберта, еще поискать!
С трудом сдерживая слезы, Сидони кивнула. Было отчего прийти в отчаяние – собственная жизнь представлялась ей нелепой и пресной, без надежды на какие-то перемены. Ей не хотелось ни возвращаться в Сент-Эдвидж, ни даже открывать магазин и выполнять заказы. Если у нее еще хватало сил ходить, дышать, пить чай – то только потому, что вернулся Лорик. Яснее, чем когда-либо, Сидони осознавала, что брат – единственный, ради кого она должна жить, или, скорее, выжить. Она даже примирилась с присутствием Доры, представлявшейся ей барьером между ней и братом-близнецом, – но почти не говорила с ней. Эгоистичная и надменная, Сидони терпела эту самозванку, которая, по ее мнению, подчеркивала ее собственную нравственную и телесную чистоту.