Желая придать еще больше веса своим зловещим речам, Фердинанд стукнул кулаком по столу. Анатали заплакала, напуганная гневом старика и словом «повесился», для нее непонятным.
– Милая, ты доела десерт, – сказала ей Жасент, которая всерьез рассердилась на деда. – Теперь можешь пойти поиграть с Томми в коридоре. Он обожает, когда ему бросают мячик.
– Хорошо, тетя Жасент!
Девочка с облегчением выскользнула из комнаты. Она с каждым днем все больше привязывалась к песику: характер у Томми был жизнерадостный, и прыгать и лизать хозяев в нос ему нравилось гораздо больше, чем коту Мими, который предпочитал, свернувшись в клубок, подолгу спать где-нибудь под кроватью.
Как только взрослые остались одни, Фердинанд буркнул:
– Решено, я возвращаюсь в свой дом! Здесь я всем мешаю. Если б только мои соседи остались в деревне! Но нет, они испугались зимы и уехали на несколько месяцев во Францию. Если есть сбережения, можно позволить себе фантазии такого рода! Фрэнк и Рене купили билеты на пароход еще до того, как озеро Сен-Жан сковало льдом.
– Тебе следовало поехать с ними, дедушка, ты ведь тоже отложил немного денег, – заметила Жасент. – Я помню, ты мечтал увидеть Париж. Ты часто об этом рассказывал, когда мы были маленькие, и каждый раз Эмма топала ногами, требуя, чтобы ты обязательно прислал нам оттуда по почте открытку с Эйфелевой башней!
– А, хорошие были времена! Вы – маленькие, воскресные обеды, моя дорогая Олимпия принимает вас с распростертыми объятиями. Она так рада, что приготовила гору лакомств, – вздохнул старик.
По щекам у него потекли слезы. Он взял платок и тер глаза до тех пор, пока они не покраснели.
– Не дождусь, когда и сам попаду на кладбище, – продолжал он. – Поехать во Францию, говоришь? Тогда бы я узнал о смерти Альберты из телеграммы и не смог бы поцеловать ее перед тем, как заколотят крышку гроба. Нет, я разумно сделал, что отказался и остался тут. Неправильно это, не должно так быть – чтобы отцы хоронили своих детей и после этого жили дальше!
– Мама с папой испытали эту страшную боль, когда умерла Эмма, – слабым голосом напомнила деду Жасент. – Но теперь наша обязанность – заботиться о Калебе и Анатали. Они – надежда нашей семьи, новая кровь…
На лице у Фердинанда появилось странное выражение. Он посмотрел на внучку с жалостью и в то же самое время чуть иронично.
– Оба этих ребенка отмечены печатью рока, – проговорил он негромко, торжественным тоном. – Калеб отнял жизнь у своей матери, Анатали несет на себе груз прегрешений Эммы. Эти дети прокляты!
Пьер в раздражении передернул плечами. Жасент же решила, что с нее хватит – встала и выбежала в коридор. Там Томми с гордым видом носил в зубах мячик, и маленькая Анатали заливисто смеялась. Это очаровательное зрелище приободрило прекрасную медсестру Дебьен. «Ты будешь счастлива, моя крошка, независимо от того, проклята ты или нет, – подумала она. – Это я тебе обещаю!»
Дора только что поднялась по лестнице на второй этаж – тяжелым шагом, выдававшим ее усталость. Целыми днями она была на ногах – убирала в доме, стирала, готовила еду и мыла посуду.
– Дора хорошая, – сказал Лорик. Красивый, темноволосый, он сидел на табурете возле раскладной кровати, на которую Сидони улеглась, как только они вернулись с соседской фермы. – Не нужно ее презирать. Она старается говорить правильно и одевается как надо.
Кутаясь в толстое одеяло, с разметавшимися короткими волосами, сестра адресовала ему озадаченный взгляд.
– И все-таки тебе не следовало ее сюда привозить! – произнесла она вполголоса.
Лорик скрутил себе сигарету.
– Я тоже хочу, – сказала Сидони, протягивая руку.
– Ты куришь? Вот так новость!
– Плевать! Я поняла наконец, почему некоторые пьют до беспамятства, пока не упадут под стол, – когда у тебя горе, стараешься от него избавиться любым способом.
– Ну, как хочешь, – отозвался Лорик.
Его сестра закурила, откинувшись на подушку и прикрыв глаза. Тикали настенные часы Альберты, пофыркивала печка.
– Так хорошо, когда мы с тобой вдвоем, – произнесла Сидони.
– Хорошо… Но я хотел с тобой поговорить, Сидо! Лучше бы тебе уехать в Сент-Эдвидж, к мужу и свекрови. Нам не следует жить в одном доме. Я слишком сильно тебя люблю, и в конце концов случится что-то плохое, о чем я пожалею и чего буду потом стыдиться. В Виктории я был как полоумный, как одержимый! Разговаривал с твоим портретом, всячески изводил себя… И все это – потому что ты была далеко. Теперь, когда я тут, мне будет легче, если я буду знать, что ты в Сент-Эдвидже или в Робервале. Я смогу навещать тебя, видеться с тобой – всё честь по чести, понимаешь? Брат и сестра – вот кем мы должны быть!