Рука Катлы тупо пульсировала от плеча до кончиков пальцев. Но тошнотворная волна, которая должна была подняться от подобного столкновения, так и не появилась.
Нахмурившись, девушка позволила отвести себя в дом. Внезапно Катла почувствовала стыд — будто она обманщица, и все вокруг совершенно напрасно суетятся.
Глава 21
СЕРЕБРО И КАМЕНЬ
В своем замке в Кантаре, далеко на каменистом юге Истрии, Тайхо Ишиан метал громы и молнии.
Так близко подойти к обладанию Розой Эльды и позволить ей ускользнуть из рук — уже достаточный повод для отчаяния. Но оставить ее в сладострастных объятиях короля варваров — гораздо, гораздо хуже. Ощущение потери грызло Тайхо постоянно — не важно, бодрствующего или спящего, ночь за ночью Роза Эльды посещала его сны… ее зеленые глаза, горячий рот, проворные руки.
Иногда по утрам он ощущал присутствие этой женщины так сильно, что даже чувствовал запах ее духов — легкий аромат трав с едва заметной ноткой мускуса — и поворачивался в постели, чтобы притянуть Розу Эльды к себе, но снова находил только прохладную, гладкую, никем не занятую часть перины.
А вот потеря дочери, Селен, казалась Тайхо совсем небольшим неудобством, кроме тех случаев, когда он вспоминал слова продавца карт (которого теперь недоброжелательно именовал «колдуном», хотя колдовские способности альбиноса все еще находились под большим вопросом). «В лодке с северянином» при дальнейших расспросах трансформировались в «высокий молодой человек с до того светлой бородой, что она кажется серебряной, с косичками и вплетенными в волосы ракушками».
Именно последняя деталь запечатлелась в памяти Тайхо. Мудреные косички и узелки, которые вязали эйранцы в волосах, в бородах, на веревках и этих жутких нитках, вроде бы заменявших им пергамент и перо, всегда служили неоспоримым подтверждением примитивной и варварской натуры эйранцев для истрийского лорда, если подтверждения вообще требовались, учитывая их еретическое поклонение морскому богу.
Какая судьба ждет Селен в руках врага, более того, врага, который не умеет ни читать, ни писать, зато занимается тем, что вплетает в собственные волосы какой-то мусор?
Тайхо заставлял Виралая снова и снова пытаться определить местонахождение обеих женщин, хотя и сам считал эти упражнения бесполезными: потому что где еще могут находиться и та и другая, как не на злобном замерзшем севере? Тем не менее лорд принуждал колдуна заниматься поисками больше для того, чтобы установить свою власть над альбиносом, чем для получения информации.
Кристалл не показывал ничего, кроме смутных изображений облаков и тумана, скал и моря, и постепенно Тайхо начал уставать от самой процедуры, переключив внимание на то, чтобы убедить колдуна найти средство превратить медь и латунь в чистое серебро.
Однако Виралай, постепенно приходя в себя от злобного натиска лорда Кантары, продолжал поиски один в своей комнате. И однажды ночью — возможно, при помощи Бете, против обыкновения свернувшейся у него на коленях, — настойчивость ученика мага была вознаграждена единственным дразнящим видением. На земле, слишком зеленой и заросшей, чтобы принадлежать блеклым северным островам, высокий мужчина с тюрбаном на голове и маленькая темноволосая женщина в красном платье взбирались по крутой тропинке на скалу.
Виралай увидел, как платье зацепилось за кустик ежевики, заставив женщину потратить несколько секунд на то, чтобы освободиться, но мужчина даже не обернулся, не говоря уже о том, чтобы помочь спутнице. Несколькими секундами позже женщина оборвала ткань и, оставив маленькую красную тряпицу болтаться на кусте, побежала за ним, будто в панике.
Виралай видел дочь Тайхо только однажды, в кристалле, посреди хаоса Большой Ярмарки, но ее темные испуганные глаза задели потаенную струну в его душе: он узнает их где угодно.
После некоторого колебания он все же решил оставить этот крошечный кусочек информации при себе. Видение могло, рассуждал ученик мага, оправдывая свое решение, быть и неправдой — и тогда последует только поток брани, да, наверное, и одно из очень болезненных наказаний лорда. А Виралай вовсе не торопился дополнить свой опыт еще одной поркой.
Все, что он вынес, проходя обучение у Мастера, бледнело до степени легкого неудобства в сравнении с нынешним положением, и все чаще Виралай жалел, что отравил старика и оставил его погруженным в сон, который вкупе с голоданием и жаждой мог — как он слишком поздно сообразил — постепенно убить мага, прежде чем кто-либо из путешественников-первопроходцев доберется до острова.
А если Мастер умрет от руки Виралая, хотя и чуть позже, тогда заклятие, про которое маг рассказывал ему с таким угрюмым видом, с такими жуткими подробностями, точно сработает.
Виралай считал свою хитрость с картами и обещанием золота очень удачной уловкой, потому что смерть старика от чужой руки явно ведь никто не отнесет на его счет, но получалось, что он сам вырыл себе яму.
Мысль эта породила панику, и секундой позже ученик мага уже отчаянно прикидывал, как бы улизнуть от Тайхо Ишиана и вернуться в Святилище вовремя, чтобы успеть спасти старика. «Возможно, — подумал он, — если я притворюсь, что все это только ужасный несчастный случай…»
Лошади выздоровели, благодаря заботе Саро и свежему источнику чистой воды, но у Танто не проявлялось никаких заметных признаков улучшения здоровья.
Саро с упавшим сердцем обдумывал перспективу возвращения домой. Винго покинули Пекс утром, когда солнце залило небо зловещим светом, окрасило облака над холмами в темный кроваво-красный цвет. Потом, обогнув первый изгиб реки, стая пестрых птиц расселась на гигантских деревьях, стоявших по берегам, а затем метнулась прямо мимо баржи с оглушающими криками.
Пестрые птицы с потрясающим черно-белым оперением считались в Истрии дурным предзнаменованием. Когда-то, гласила легенда, они были белыми, как голуби, но, когда Богиня определяла их место в устройстве мира, птицы впали в панику, полетели прямо в ее огонь, и пепел сделал их головки и крылья черными, как уголь. Пятна сохранились и у их потомков. Так они стали недобрыми птицами, появляющимися, по старым преданиям, перед сражениями и рознями, чтобы предвещать злую судьбу и пролитую кровь.
Легенды осуждали их, как стервятников — питались эти птицы мясом мертвецов. Но старая няня Саро, Аннун, женщина из жестокой страны у Фаремских скал, где смерть стала повседневной вещью, а пестрянки исполняли важную функцию уничтожения падали, прежде чем та загниет и испортит перегретый воздух невыносимой вонью, принесла с собой более сложные суеверия. И, считая птиц над головой, Саро не мог не вспомнить считалку, которую она, бывало, декламировала при виде пестрянок:
Знамение, мрачно подумал Саро. И, судя по обстоятельствам, навряд ли доброе. Он еще раз глянул на улетающую стаю, втайне надеясь насчитать шесть, а еще лучше девять птиц, но глаза его не подвели, Саро знал, что не ошибся. Семь было, семь и осталось.
Гористая местность южнее Пекса, со скалистыми перевалами и крутыми, поросшими лесами долинами, уступила постепенно место террасам, на которых росли апельсиновые деревья и виноградники, перемежающиеся высокими тополями и елями, а затем широким полям с пряностями и бальзамином и розовато-лиловым благоухающим плантациям лаванды. Но вместо воодушевления от красоты знакомого ландшафта Саро охватывал холодный ужас, потому что в Алтее его ожидала совершенно иная судьба, отличная от той, что юноша сам себе столько раз представлял.
Отец, кажется, вбил себе в голову, что Саро должен день и ночь ухаживать за Танто. Очень неприятная задача, даже если бы Саро и любил брата — чего совершенно не наблюдалось, — потому что Танто гнил заживо и один только запах, исходящий от него, мог вызвать рвоту. И все время горюющие родственники определенно будут приходить, чтобы посмотреть на инвалида, как только прослышат о происшествии, и, несомненно, про себя станут полагать нелепым, что судьбы братьев сложились именно так, а не наоборот.