Филипп кивнул в знак согласия.
— Прекрасный материал для целого выводка домашней прислуги, — прокомментировал он, — однако он не создан для тяжелого труда, далеко не крепыш. — Он заметил, как гнев охватил при этих словах Анжелу. Чувствуя, что она не в силах его сдержать, он невинно поднял свои пушистые черные брови.
— Простите, если вы сочли неделикатным мое замечание, мадемуазель, но вас наверняка не должны оскорблять подобные невинные рассуждения о способах управления плантациями.
Анжела не смогла уловить — сквозила ли насмешка в этих темных глазах? Она с трудом ограничилась только пожатием плеч, но ее улыбка была ледяной. Первый же заданный им вопрос больно задел ее, он коснулся незаживающей, ноющей раны, которую все луизианские женщины скрывали под маской гордыни. Филипп был новым человеком в Новом Орлеане, но все же ему нужно было бы об этом догадываться.
Но он знал, что говорил. Он хотел сказать, что она как управляющая плантациями избавляла его от необходимости относиться к ней с той деликатностью, которую проявляют по отношению к женщине в цивилизованном обществе.
Взмахом руки она пригласила их пройти через широкие двери со свисавшими сверху занавесками из пальмовых листьев. В прихожей с высоким потолком Филипп осмотрелся вокруг, остановив взгляд на красивом канделябре из бронзы и хрусталя, потом бросил взгляд на изящную лестницу, ведущую на второй этаж и освещенную светом с верхней галереи.
— У вас великолепный дом, мадемуазель.
— Он был построен по проекту моего отца, — холодно отозвалась она. Повернувшись к своему дворецкому, стоявшему рядом с ней, она сказала: "Дюваль, будь любезен, покажи месье, где он может помыть руки, а я тем временем прикажу приготовить кофе. Можешь проводить его в старую папину комнату. Клотильда, тебе в моей комнате поможет Мими. Кофе будем пить на галерее.
Клотильда улыбнулась Филиппу.
— Всю нашу жизнь мы проводим на галереях, месье.
— Очаровательная привычка, принимая во внимание ваш климат.
Клотильда поднялась за Филиппом вверх по лестнице. Анжела вошла в гостиную и дернула за ленту звонка: это был сигнал на кухню, предупреждение, чтобы они там были готовы в любую минуту подать заказанные ею кофе и пирожные.
Внутри нее бушевали противоречивые чувства, — ей нужно было доказать этому маркизу, что она не хуже любого мужчины способна управлять своим имением, и одновременно показать, что она все же остается истинной женщиной. Да, сегодня утром ей будет нелегко.
"Но почему ее должно трогать, что он подумает? — размышляла она. — Она все делала только ради дорогой Клотильды".
Когда они расселись за столом, на котором стоял серебряный кофейный сервиз, Анжела с самым радужным видом спросила:
— Как долго вы намерены оставаться в Беллемонте, месье?
По выражению его глаз она ясно поняла, что ему все известно о тайной ярости, которая все еще бушевала у нее в груди, но он, тем не менее, улыбался, и ей показалось, что это его забавляло.
— Еще недели две, мадемуазель.
— Отлично, — весело сказала она. — Клотильда, мне хотелось бы устроить бал в честь твоего гостя. По-моему, это прекрасная идея. Что скажешь?
— Дорогая Анжела! — воскликнула, придя в восторг, Клотильда. — Как мило с твоей стороны! Мама будет так рада.
— Я намерена немедленно разослать приглашения, — сообщила гостям Анжела. — Может быть, в следующую субботу, что скажете?
— Вы так добры, мадемуазель. — Блеск глаз Филиппа становился все откровеннее, и это заставляло ее почувствовать себя не в своей тарелке. Они с Клотильдой обсудили список гостей, после чего Анжела предложила приступить к объезду плантаций, покуда солнце поднялось еще не так высоко.
Подали лошадей. Отставив в сторону маленькие чашечки, они лениво сошли по лестнице. Маркиз помог забраться в седло вначале Клотильде, затем Анжеле. Опершись рукой о плечо Филиппа, чтобы не потерять равновесия, она поставила свою ступню ему на ладонь и сразу почувствовала, как напряглись мышцы, когда он поднимал ее. Эта сцена показалась ужасно интимной, и это ее раздражало. Торопливо сделав посыл кобыле, она рысцой поскакала впереди всех.
Они объехали дом, поскакав под тенистыми ветвями магнолий, где чернокожие садовники рыхлили землю; миновали стоявшую в стороне кухню. Дым повис в тяжелом теплом воздухе, и ароматный запах печеного хлеба неотступно следовал за ними.
Дорожка была посыпана песком, по обеим ее сторонам лежали побеленные известью булыжники. За ними земля была темной и сырой. Дорожка извивалась между двумя рядами хижин, построенных из кипарисовых бревен, которые тоже были побелены известью. Возле их дверей резвились чернокожие детишки, а внутри домов, в дверных проемах были видны темные фигуры, бесстрастно взиравшие на проезжающих всадников. Анжеле показалось, что Филипп с большим вниманием разглядывает этих малышей. Он молчал, но она заметила, что он думает о том, что ни у кого из них не было такой светлой кожи, как у Оюмы, и губы ее вновь плотно сжались от неприязни.