Стараясь лежать как можно тише, она прислушивалась к тому, как Филипп готовится ко сну в комнате напротив. При этом Анжела испытывала смешанное с чувством вины удовольствие от возможности представлять себе сейчас каждый сделанный им шаг. Позже когда в доме все стихло, она по-прежнему не могла найти себе места, и сон не шел. Глупо было притворяться, что она спит. Убедив себя в том, что ее никто не заметит, если она зажжет свечу, Анжела, набросив на себя легкий халатик, осторожно подошла к высокому окну со ставнями, открыла их, позволив бледному свету от ущербной луны заполнить все пространство в комнате.
Чудесный воздух после чрезвычайно влажного дня был напоен ароматами цветов, и она вышла на боковую галерею, чтобы там, стоя на сквозняке, глубоко подышать. Слева от нее, там, за кухонными пристройками, она разглядела скрытые темнотой двойные ряды хижин рабов. Буря оставила после себя низко висящий туман, и под серпом луны знакомые тени от деревьев со свисающими бородами мха справа от нее и отблески от поверхности воды в ручье, проникающие через листву, стали частью смутного, таинственного пейзажа.
Постоянная какофония звуков, доносившаяся со стороны болота, была уже неотличимой от привычной тишины, казалась ей знакомой колыбельной. Но когда ее ритм нарушался криком аллигатора или всплеском весел пристававшей к причалу лодки, воображение Анжелы населяло ночь обитателями иной, невидимой нам жизни.
Она не видела амфибий, с их длинными отвратительными мордами, поднятыми над поверхностью темной воды, — только пузыри указывали на их местопребывание.
Она не слышала пения птиц, но могла легко вообразить их прячущихся в темноте в ветвях деревьев, вертящих своими головами с немигающими глазами. Она видела злобно скалящих зубы смертоносных водяных змей и их мокассиновых сородичей, как они сворачивались в клубки возле корней деревьев в болотной воде или же в мокрой траве на берегах ручья… А в комнате напротив Филипп спал в кровати ее отца.
Анжела дрожала.
Вдруг до нее донесся слабый звук, — очевидно, не все еще твари уснули. Повернув голову в направлении невольничьего квартала, Анжела вздрогнула и у нее перехватило дыхание, когда она заметила чью-то почти неразличимую фигуру в дальнем конце галереи.
— Ба, — прошептала она, на мгновение уносясь в царство нереального. Но она тут же осознала, что видит перед собой не призрак своего умершего родителя, а Филиппа, на котором был надет летний халат ее отца. Это был его любимый халат, он носил его в жаркую погоду, и его мягкая, пористая хлопковая ткань пережила не одну стирку. Она сразу заметила, что под ним на Филиппе ничего не было. Даже при рассеянном свете луны это было вполне очевидно — халат плотно облегал его мускулистое тело.
Когда она поняла, кто стоит перед ней, ей, вероятно, нужно было бы сломя голову бежать к себе, захлопнуть окно, закрыть на щеколду ставни, но она продолжала неподвижно стоять на месте, словно пригвожденная к полу признанием неизбежности этого рокового момента. Вся дрожа, Анжела ожидала его.
— Я вас не напугал? — спросил он нежным голосом.
— Нет, не вы, а этот халат, — прошептала она. — Я вдруг подумала… — на глазах у нее навернулись слезы. Он тут же понял, что она имеет в виду.
— Это был халат вашего отца. Прошу меня простить.
Анжела порывисто вздохнула. Он остановился так близко от нее, что она ощущала его присутствие даже сквозь поры кожи, как животные, которые таким образом чуют грозящую им опасность. Она все еще была потрясена мелькнувшим перед ней образом отца и своей эмоциональной реакцией.
— Боже мой, — прошептал Филипп, — как же вы красивы при лунном свете! — Подняв руки, он мягко провел пальцами по изгибу грудей под тонкой тканью.
— Ах, какой вы бесстыдник! — в отчаянии прошептала она, проскальзывая в его объятия.
— У вас тоже нет стыда, моя безрассудная красавица, — сказал он, и в тональности его низкого насмешливого голоса вдруг прозвучала уверенность. — Вы также страстно желаете меня, как и я вас.
Это было правдой, но она не желала ее признавать. И когда Филипп плотно прижал ее к своей твердой мускулистой груди, она не протестовала, так как каждое его прикосновение к любой части тела будоражило всю ее плоть.