Вино текло рекой до полуночи, после чего был устроен праздничный ужин. После этого большинство гостей расселись по своим каретам, выстроившимся кавалькадой вслед за каретой молодоженов. Клотильда пригласила с собой Анжелу, когда отправлялась к себе наверх, чтобы снять свое неудобное подвенечное платье и переодеться в дорожный костюм.
— Поторапливайся, — сказала Клотильда, обращаясь к горничной, которая расстегивала ей платье. Лицо у нее разгорячилось от вина и комплиментов гостей, а улыбка была просто ослепительной.
— Я буду скучать по тебе, дорогая Анжела! Не беспокойся обо мне. Я буду очень, очень счастлива!
Волнение мешало Анжеле говорить, она просто обняла ее, и они, тесно прижавшись друг к другу, молча постояли несколько секунд. Потом Анжела отошла в сторону, позволяя горничной, с навернувшимися на глаза слезами, помочь Клотильде раздеться. Когда Клотильда переменила платье, они вместе с Анжелой спустились по лестнице. Анжела не спускала глаз с Филиппа, ожидавшего их внизу. Он взял ее за руку, и они побежали к карете вслед за Эктором и Клотильдой. Дядюшка Этьен и тетушка Астрид уже сидели в карете вместе с преподобным Антонием.
Филипп помог Анжеле сесть в маленькую, с единственным роскошным сиденьем, карету. Он тут же взял ее за руку.
— Эта брачная церемония предоставила мне возможность видеть тебя, но ни разу наедине, — сокрушался он.
Темные воды ручья слабо поблескивали, а мертвенно-бледный свет ущербленной луны освещал космы мха, свисавшие с ветвей, стоявших на дороге вдоль ручья дубов. Снова они услышали ночной концерт лягушек, которые отчаянно квакали, исполняя свадебный марш глухими басами. Воздух был напоен тонкими, сладкими ароматами цветов сада тетушки Астрид, которые весной так сильно пахли, что даже заглушали вонь, доносившуюся с болот. Рука Анжелы дрожала в руке Филиппа.
Наездники, прищелкивая кнутами, покрикивали на лошадей, и вот длинная череда карет выехала на дорогу вдоль ручья, направляясь к Новому Орлеану. Их пассажиры пели не переставая всю дорогу. В третьей карете стекло запотело, создав изголодавшимся влюбленным вполне интимную обстановку. Они таяли в объятиях друг друга, пытаясь компенсировать поцелуи, в которых им было отказано на весь долгий период с тех памятных двух дней во время бури.
Когда наконец Филипп поднял голову, он при свете луны увидел на щеках Анжелы слезы.
— Вот уж не думал, что такая женщина, как ты, способна плакать на свадьбе, — сказал он ей с мягким упреком.
— Какая же я, по-твоему, женщина? Почему она выходит за него замуж, если любит тебя?
— Дорогая Анжела, — сказал он, — ей всего семнадцать лет. Нужно ли тебе рассказывать о том, сколько семнадцатилетних девушек воображали, что по уши влюблены в меня?
— Да, несомненно, — ответила она, высморкавшись в батистовый платочек. — Ты, вероятно, собирал их как трофеи.
— Любовь семнадцатилетней девушки — не бог весть какой трофей, ведь в таком возрасте они просто играют в любовь.
"А она сама играла ли в любовь?" — подумала Анжела. Все было так ново для нее. Она не могла не думать о своем возлюбленном. Его образ постоянно вставал между ней и всеми прочими вещами, которые были ей так дороги в жизни; утром она пробуждалась с мыслью о нем, с ней же и засыпала. Она негодовала на саму себя, но ничего не могла поделать.
— Какой же ты по-житейски практичный человек, — фыркнула она.
— Это похоже на ревность. Ты что, ревнуешь, моя дорогая?
— Безумно. Но Клотильда для меня была сестрой, которой у меня никогда не было, дочерью, которой у меня никогда…
— Я знаю, — лаская, перебил он ее. — Я знаю дорогая. Но никогда не говори — "никогда".
"Ни один мужчина в мире не сумеет вот так сказать: "Я знаю". Да, он действительно знает. Придется выйти за него замуж", — подумала она.
Он снова поцеловал ее долгим страстным поцелуем. Анжела, подняв руку, пальцами провела по линии его рта, потом прикоснулась к носу, к изгибу бровей, нашептывая при этом: "Я хотела это сделать весь вечер". Она поднесла пальцы к его волосам, провела по лбу, словно хотела с помощью осязания разглядеть его получше.