— От чего ты так расстраиваешься? — спросила мадам Роже у своего мужа. — Разве твой зять не американец?
— Из него получился бы значительно лучший француз, чем из меня — янки! — ответил дядюшка Этьен, чье рассуждение об этой новой нации основывалось почти целиком на его впечатлениях от грубых речников, которые гоняли по реке Миссисипи плоскодонки, груженные хлопком, выделанной кожей и бочками с жиром, а потом, напившись в стельку, бродили по улицам в поисках доступных женщин.
Чуть выше на покрытом травой склоне Филипп, кровь которого взбудоражили поцелуи Анжелы, открыто обнял ее при всех.
— Мы вернемся во Францию, любовь моя, — воодушевленно прошептал он ей на ухо. — В конце концов я ведь француз.
"Мы?" — подумала Анжела, почувствовав легкое головокружение. Но она не стала ему противоречить, хотя и услыхала за своей спиной шепоток какой-то женщины:
— Скоро состоится еще одна свадьба, разве нет?
7
Клотильда не приехала на свадьбу Анжелы. Она сообщила ей в письме, что беременна, что семья Эктора настаивала на том, чтобы она оставалась рожать в Филадельфии. Этот американский город — очень большой, писала он, но в нем нет ни веселья, ни респектабельности, свойственных Новому Орлеану. Ей трудно давался английский. Она очень скучала по всему. Тем не менее она была ужасно счастливой, и все проявляли о ней точно такую же заботу, как и в родном доме в Беллемонте.
Тетушка Астрид не находила себе места, она очень беспокоилась о Клотильде, которой приходилось рожать первого ребенка так далеко от родного дома, и, чтобы хоть чем-нибудь занять себя, с головой ушла в подготовку бракосочетания Анжелы.
Эта свадьба обещала стать кульминационным пунктом в общественной жизни, и не только из-за высокого титула Филиппа или его родственных связей с самим мэром. Весь Новый Орлеан был крайне заинтригован предстоящим событием, так как своевольная наследница Роже наконец согласилась надеть на себя ярмо брачных уз. Мужчины сплетничали об этом за чашкой кофе на бирже, а женщины судачили, прикрываясь веерами, на званых вечерах, рассказывая занимательную историю, которую адвокат Анжелы, не сумев преодолеть соблазна, поведал своему другу месье Дюбонне, который в свою очередь сообщил об этом своему лучшему другу. Эта история, само собой разумеется, была из разряда таких, которые никак нельзя было бы утаить, и вскоре весь город очень этим развлекался.
До оглашения намерения вступить в брак Анжела Роже настояла, чтобы Филипп де ля Эглиз в письменной форме отрекся от прав на ее собственность.
— Не может быть!
— Ее адвокат сообщил мадемуазель Роже, что этот документ превратится в пустую бумажку, если дело об этом будет передано в суд, на что она возразила, подчеркивая, что на карту поставлена честь маркиза.
— Ну а маркиз? Что он думает по этому поводу? Ведь он эмигрант, далеко не богатый человек.
— Говорят, он был взбешен, но бумагу все же подписал.
— Вероятно, он просто опьянен от любви к этой женщине!
— Он был не первым, кто постучал к ней в дверь, но он оказался первым, кому она ее открыла.
— Но какой ценой!
В конце концов эти сплетни достигли ушей его родственника мэра города. В это время уже начали появляться пасквили. Так как газеты эмигрантов из Вест-Индии печатали только новости, доставляемые на кораблях из Франции и Испании, эти забавные памфлеты расклеивались на уличных углах, на стенах торговых лавок или на столбах заборов, окружающих дома или сады. Когда мэр обратил внимание Филиппа на эти листовки, тот впал в ярость.
— Какой негодяй этот адвокат! Я намерен вызвать его на дуэль.
— На шпагах? — мягко спросил мэр, пододвигая к себе нюхательный табак.
— На пистолетах. На чем угодно, пусть выбирает сам. Вы согласитесь быть моим секундантом?
Взяв, как обычно, щепотку табака, мэр сказал:
— Обязательно. Но мне его жаль, так как он далеко не идеальный для вас противник, к тому же здесь не только его вина.
— Чья же еще?
Мэр не мог сдержать улыбки.
— Ты можешь себе представить, чтобы кто-то промолчал, если разговор заходит о такой женщине, как Анжела Роже? — Он, поцеловав свои пальцы, вытаращил глаза, имитируя якобы охвативший его любовный экстаз.
Филипп весь побагровел, и на какое-то мгновение над его родственником нависла опасность физического воздействия. Но удара не последовало. Филипп, резко повернувшись, позвал слугу. Приказав оседлать лошадь, он вскоре выехал из дома, чтобы лично осмотреть эти гнусные листки. Но ему было вполне достаточно ознакомиться лишь с одним. Это был грубый сатирический рисунок, на котором была изображена Анжела в бриджах, сидящая по-мужски верхом на лошади!