Мишка развернулся и взялся за дверную ручку.
— Подожди, Миша, — остановил его вдруг Федор. — Погоди минутку. Я сейчас…
Мужчина исчез в одной из комнат. Спустя минуту он вернулся, неся фотографический снимок, и протянул его Мишке.
— 9 мая, в День Победы, это была пятница, мы вечером гуляли в парке, и там был фотограф. Вот… Тамара здесь очень красивая, — улыбнулся он, с любовью глядя на фото в Мишкиной руке. — Удачный снимок получился.
— Спасибо… — слабо улыбнулся Мишка, вглядываясь в знакомые и одновременно незнакомые уже черты.
— Всё, иди, — распахнул дверь Федор. — С Тамарой все будет хорошо. Я никому не позволю обидеть ее, — тихо и уверенно проговорил Федор.
Мишка кивнул и шагнул за порог. Спустился на один пролет. Ощущение, что Тамара совсем рядом стало невыносимым. Бросив на ходу взгляд в окно, он словно наткнулся на стену.
Под окном, возле подъезда, стояла стайка девушек с книжками в руках. Они весело о чем-то щебетали, срываясь на смех. Одна девушка в светлом платьице, стоявшая вполоборота к Мишке, казалась чуть старше своих подружек. Из-под распущенных каштановых волос ее от виска к щеке шел большой, хорошо заметный даже на таком расстоянии рваный шрам. Свободной рукой она опиралась на изящную, с любовью выточенную трость.
Мишка буквально прилип к стеклу, впитывая в себя образ подруги. Сейчас он с особой ясностью понял, что едва не совершил огромную, страшную ошибку — Тамара среди подруг держалась уверенно, спокойно. Она была весела и беззаботна, точно яркая птичка.
Вдруг, словно почувствовав его взгляд, Тамара повернулась и подняла голову. Их глаза встретились. Девушка мгновенно посерьезнела и до боли знакомым движением сдвинула бровки, пристальнее вглядываясь в окно.
С забившимся в тревоге сердцем Мишка отскочил от окна. Судорожно оглядевшись, он, перескакивая через ступеньку, рванул наверх. Добежав до площадки верхнего этажа, он замер, сквозь лестничный пролет глядя вниз. Не рискуя больше подходить к окну, он боялся даже дышать. Ему казалось, что стук его сердца громом разносится по всему подъезду.
Открылась входная дверь, послышались девичьи голоса, неровные шаги и легкий стук трости, в пролете мелькнуло светлое платье. Парень затаил дыхание.
— Том, да ты чего? Голова заболела? — раздался незнакомый голос.
— Нет, ничего… Надюш, не волнуйся, все в порядке… — Томкин голос стал более глубоким, в нем появились новые нотки. Теперь его невозможно было спутать с полудетским голоском, к которому привык Мишка, но это все равно был ее, родной для него голос, пусть и повзрослевший.
Шаги приближались. На площадке третьего этажа они замерли. На стук открылась дверь. Снова стукнула трость, нерешительные, неровные шаги в сторону лестницы… Мишка отпрянул от пролета. Стараясь не издать ни звука, слился со стеной.
— Тамара? Что там? — раздался взволнованный голос Федора. — Тамара? Что-то случилось, дочь?
— Нет, пап, все хорошо… Показалось. Кошка, наверное… — растерянный голос девушки, поспешный стук трости… Наконец хлопнула дверь.
Мишка перевел дыхание и сполз по стеночке. Отерев со лба выступивший пот, он дождался, пока сердце чуть успокоится, поднялся и тихо, на цыпочках, стараясь не издать и звука, спустился вниз. Выйдя из подъезда, он неспеша пошагал к вокзалу.
Глава 10
— Как съездил, сынок? — обняла его Наталья Петровна, едва Мишка шагнул в дом. Его тут же обдало волной облегчения, затаенной тревоги, искренней радости и беспокойства за него. — Долго тебя не было, — покачала она головой, держась за его плечи и оглядывая со всех сторон. — Отец уж извелся весь, тебя ожидаючи… Похудел-то как… Повзрослел… — выдала она свой вердикт и, быстро смахнув выступившие слезы радости, засуетилась. — Ты руки-то вона вымой, да за стол сядай скорее, я тебя хоть покормлю с дороги-то… — тараторила женщина, быстро освобождая стол и тщательно натирая его чистой тряпицей. — Устал небось…
Мишка, в ответ крепко обняв и поцеловав в щеку названную мать, послушно отправился мыть руки и умываться.
— Хорошо съездил, мам, — гремя рукомойником и отфыркиваясь от воды, отозвался Мишка.
Уже с полгода прошло, как он стал звать Наталью Петровну матерью. Сперва-то он называл ее так только в разговорах с Иринкой и Андрейкой, а после, зимой, как-то так получилось, что однажды обратился к ней, как к матери. Потом снова назвал Натальей Петровной и заметил, как у женщины горько поджались губы. Не желая огорчать ее, он и стал звать ее матерью. А вот с Павлом Константиновичем не сложилось. И хотя Мишка искренне любил и уважал его как сын, а вот назвать отцом язык не поворачивался.