— Ну вот гляди, — раскладывая на полу не слишком длинные бруски, поднял он взгляд на жену. — Такая сойдет? Аль поболе сделать, на вырост?
— Мне там Машка матрас отдала, — поднялась Вера. — Хороший матрас, толстый, ватный. Вот если по нему кроватку бы изладить?
— Ну дак что же ты молчишь? — взгляд мужчины стал укоряющим. — А я тут голову ломаю… Ну-кась, не тянись, — прокряхтел он, вставая. — Как ты его туды запихала-то? Говорил ведь: не поднимай ничего, дитёнку навредишь, да и сама болеть станешь. А ну как роды раньше начнутся? Вот надо было его туда пихать? — ворчал он, доставая со шкафа скатанный и перевязанный матрас.
— Да я же не сама, Петь. То Машкин муж, Колька, его принес, да и спросил, куда положить. Ну а куда? Мешаться же везде станет. Ну я и попросила его на шкаф засунуть. Хоть место занимать не будет, — рассказывала Вера.
— Ну лады… — пробурчал Петр, отмеряя по расстеленному на полу матрасу бруски. — Эх… чутка не хватает… — расстроился он. — Ну ладно… Завтра с собой на работу мерку возьму, там к плотникам схожу, глядишь, выпрошу пару брусков. А нет, дак на обратном пути прикуплю. Вер, а ты завтрева на телеграф сходи, Мишке телеграмму дай, пускай отзовется! Что-то на душе у меня неспокойно… — присел он рядом с женой.
— Так может, сызнова письмо ему отписать? — нахмурилась женщина. — Может, не получил он твоего письма? Потому и молчит.
— Ну как хошь… Можешь и письмо отписать тоже. Но телеграмму все же дай. Пускай отзовется, — хмуро проговорил мужчина.
— А чего писать-то? — спросила Вера.
— Чего хошь, то и напиши, — ответил Петр, вставая. — Спать пошли, а то завтра вставать рано.
Две недели Петр не находил себе места. Мишке были отправлены уже пять телеграмм и два письма, а ответа все не было. С каждым днем мужчина становился все мрачнее и мрачнее. Надо бы было съездить к Мишкиным родителям, да узнать — может, переехали они с женой, а сообщить позабыли? Но верилось в то слабо. И к Егоровым съездить на выходных не вышло — Верунька рожать надумала. Ну куда ехать-то? Детей одних на целый день бросить? Костик с Ванюшкой да Лизавета уж большие, конечно — почти по тринадцать им, а Ванюшке и вовсе уж четырнадцать исполнилось, да все одно — душа-то болит. Да и за младшеньким, Павлушкой, коего Вера три года тому народила, кто приглядит? Лизонька умничка, матери во всем помогает: и по хозяйству, и с Павлушкой возится, да и мальчишки тоже не отстают, Вера последнее время только командует, что сделать надо, ребята все сами делают, берегут мать, но все ж дети они, одних оставить страшно.
В субботу он забрал Веру с дочкой из роддома. Но особой радости не испытывал — тревога покоя не давала. Давило что-то на душу, холодной лапой сердце сжимало. Весь вечер Вера косилась на мрачного, задумчивого мужа, и лишь ночью, припав ему на грудь, прошептала:
— Что тебя так тревожит-то? На Любашу едва взглянул… А ведь сколько ждал ее! Не верю я, что не рад ты дочери… Да и на детей сегодня ворчал… — поудобнее устраиваясь на плече Петра, она с тревогой ждала ответа.
— Ну что ты, дурочка… Как не рад? Ты не выдумывай… Рад, конечно, — прижался он губами к волосам жены. — И что дома вы наконец, тоже рад. И дети сестренке рады. Что ты выдумываешь? — бормотал он, размышляя, как бы ему добраться до Егоровых. Не бросать же Верочку одну с пятерыми? Она еще после родов не оклемалась, ей тяжко будет и за этими оболтусами уследить, и с Павлушкой сладить, еще и Любушка…
— Что тебе покоя-то не дает? — подняла она голову с его плеча. — Нешто не вижу я, что места себе не находишь?
— Мишка… — вздохнув, решился наконец Петр. — Никогда такого не было. На письма он завсегда отвечал. А уж телеграмма… И телефонный разговор я на телеграфе заказывал… Молчит. А ежели случилось чего? — поделился он с женой опасениями.
— Ну съездил бы к родителям его… — умащиваясь обратно, проговорила Вера. — Ты ж знаешь, где они живут.
— Ну как я тебя одну с детями-то оставлю? — отозвался Петр. — С Любашкой вон одной стирки сколько… Да и тяжеленькая она, а тебе сейчас поднимать ничего не надо. Да и Павлушка, и старшие… Один выходной, чтобы помочь, и тот уеду? — неуверенно проговорил он.
— Ничто, — нахмурилась Вера. — Ребята тоже дома завтра будут. И за Павлушкой доглядят, и постирают, и с Любашкой помогут. Большие уж они, понимают. Езжай.
Всю ночь Петр крутился с боку на бок, просыпаясь каждые полчаса, и подолгу не мог уснуть. Тревога давила. К утру все же решился ехать. Поднявшись до зари, он собрался и разбудил старших. Строго наказав из дома не удирать, а во всем помогать матери, напомнил, что та нездорова, тяжко ей после родов. Выдал каждому задания, пообещал оборвать всем троим уши напрочь, если матери посмеют не помочь хоть в самом малом, вручил Любушку Лизавете, поправил на спавшей жене одеяло и с тяжелым сердцем поехал к Егоровым.