— Я заплачу.
Словно мысли прочитал. Как кулак разжал, у старосты дыхание перехватило, кровь в висках застучала. Тусклым тяжёлым золотом блеснула на столе монета, а деревенские и сребры-то редко в руках держали.
— Кыся! Папка, папка, смотри! Кыся в корзинке прячется!
Голос Манюни, младшенькой, повисшую тишину разорвал. Пока мужчины отвлеклись, подползла егоза да к лукошку потянулась. Платок, что сверху повязан был, в сторону сбился, в щель молодая кошка любопытную морду высунула. Староста отметить успел, что кошка у чароплёта самая обыкновенная — по двору две такие крысоловки бегают — разве что красивая — белая, как новый снег, с короткой шерстью.
— Не трожь! — неожиданно взвился гость, резко руку выпростал, девчонку за запястье схватил. Оттолкнул уже мягче. Манюня все равно бровки сдвинула, носом захлюпала да за дверь выскочила — мамке жаловаться побежала. Колдун платок поправил, поднялся, на старосту пристально посмотрел. — Передайте письмо лично в руки городскому магу. Если гонец быстрее седмицы обернётся, ещё один сверху добавлю.
Корзинку подхватил, вышел.
Налим расторопно монету сгрёб, повертел, разглядывая, на зуб попробовал — настоящая. В тряпицу замотал, а тряпицу в горшок запихнул, что в дальнем углу на полке паутиной зарос. Только после этого письмо взял, во двор пошёл, где сын Гришка дрова колол.
— Собирайся. В город поедешь.
Парень смышлёный и языкастый, выполнит поручение в лучшем виде. Авось заодно и выяснит, откуда у чароплёта такие деньжищи?
***
Напрасно Ратмир надеялся: к вечеру третьего дня стало только хуже — сказывались двое суток без сна и убаюкивающий, внушающий ложное чувство безопасности уют родных стен. Этот морок защиты, опоры и подвёл. Верно, следовало рисковать, в город сразу, времени понапрасну не теряя, идти, хоть попутчика такого и врагу не пожелаешь: на мгновение расслабишься, выпустишь из виду — беды не избежать.
Нет, оглушённый, затяжной чародейской схваткой измотанный, бездумно воротился обратно к дому, как возвращается к норе в поисках покоя и защиты раненный зверь. Невесело усмехнулся Ратмир точному сравнению: пагубная связь, забравшая без остатка колдовской дар, тянула капля за каплей и жизненные силы.
Вышел во двор, посмотрел на первые звёзды. Сколько придётся ждать подмоги? До ближайшего города отсюда половину седмицы добираться, а потом полдня-день — пока гонец приёма дождётся, пока телепата растолкают, пока обленившиеся на хлебных должностях магистры соберутся, пока порталы наведут... если поверят слову отлучённого. Если поверят...
Отгоняя воспоминания, с остервенением выкрутил ворот колодца, вытащил полное ведро ледяной воды. Опрокинул на себя, встряхнулся, словно дворняга.
За деревенских Ратмир не поручился бы: ишь, вечно вослед шебуршат, с опаской косятся, точно юродивый он какой. Потому и старосте ничего говорить не стал, последними деньгами из отцовской подачки, что на чёрный день берёг, откупился.
А чародеи проверить обязаны! Слишком серьёзное заявление, чтобы оставить его без внимания — иначе головы полететь могут. Только бы нынешний маг уездного городка Кисляки оказался человеком достаточно здравомыслящим, прочёл письмо, невзирая на печать. Только бы не походил на чистоплюя с крысьей улыбкой, представителя Совета, что равнодушно скучал в кабинете судебного дознавателя...
Оставляя мокрые грязные следы, мужчина вернулся в дом. Котелок, поставленный в печь, ворчливо булькал. Ратмир полез за травами. Намешал в глиняной кружке с отколотым краем иван-чай, зверобой и тысячелистник, добавил ягоды шиповника, чабрец и котовник. Залил всё крутым кипятком.
Светлоликая девочка в углу, наблюдавшая за его потугами с ехидной усмешкой, неожиданно подала голос.
— Отпусти. Отпусти, колдун, всё равно не удержишь.
Ратмир промолчал, обжигая губы о горячий отвар. Стало легче. Ночь, когда нечисть силу набирает, до третьих петухов выдюжит, а уж на рассвете и подремать в полглаза можно — опасно, но ни один человек иначе рассудок не сохранит.
В дверь постучали.