Только о словах дурачка вспомнили, тут он сам поспел. Рубаха рваная, лицо красное, пот глаза заливает — знамо, скоро улепётывал откуда-то. В руке туесок, полный волчьей ягоды. В глазах — ужас. Мычит, слова вымолвить не может. Отдышался, успокоился чутка, тогда поведал, как колдун девку о стену приложил — а она кошкой обернулась!
Дураку подобную нелепицу сочинить ума не хватит, а значит, взаправду видел. Тут уж и мужики взбеленились, дрыны да факелы похватали. Староста в доме заперся, Обережницу прося, пусть колдуна надоумит мчаться отсюда без оглядки.
Разбушевавшийся народ остановить уже никто б не смог.
***
Когда тихие вечерние сумерки за окном разорвали искры факелов и утробное рычание толпы, понял Ратмир, что подмога наконец явилась, да только не к нему.
— Награду твою принесли, колдун, масло да огонь, — злорадно прошипела Мор, раскачиваясь на лавке.
По крыше ударил камень, застучал по тёсу, скатился на землю. За первым второй, третий. Приглушенный стенами и ставнями донёсся зычный голос кузнеца, что горн затрубил.
— Выходи, колдун! Отдай девку по-хорошему, не бери лишний грех на душу.
Ратмир измождёно привалился к стене, зажмурился на мгновение, вслушался в нарастающий гул.
— Отпусти, колдун, — назойливо жужжала Мор. — Разорви гибельную связь. Видишь же, не нужно им твое спасение.
Вновь в окно выглянул, вздрогнул от пахнувшей в лицо ненависти: стоят, выжидают. Давно бы «красного петуха» пустили, да «девке» проклятой вред причинить боятся. Перевёл взгляд — вплотную подошла, щенком-цуциком в глаза смотрит, шепчет, искушая.
— Силу свою вернув, мороком укроешься да лесными тропами схоронишься. По твоему следу не пойду — не бойся. Мне и здесь разгуляться места хватит.
Права она, да только... Недобро усмехнулся, решился. Вцепился в хрупкое горло, встряхнул словно тряпичную куклу. Пылью девчонка осыпалась, а пыль в кожу впилась, внутрь просочилась — разом омертвевшую длань будто серой перчаткой обволокло. Пока жив, никому Мор причинить вред не сможет, но и у Ратмира пути назад больше не было — слишком близко виесу подпустил, открылся: оставшийся счёт даже не на дни, на часы пошёл.
— Ой, дурак ты, колдун, — насмешливо прозвенело в голове. — Тебе дела нет до всех этих людей. Ты же просто давнюю ошибку загладить хочешь.
Понимал, что дурак, что помощи ждать больше не стоит, что лишь оттягивает неизбежное: съест Мор его изнутри, а затем всё одно на волю вырвется. Понимал, но снова бежать не собирался. Потому молодцов, что дверь вышибли, встречал с горькой улыбкой, сопротивляться не думая.
***
Колдун, которого приволокли к дому старосты, на куль с мукой походил: изрядно его сыновья кузнеца поколотили, чтоб чародействовать даже не пробовал, удивительно, как дух не вышибли — кулаки у добрых молодцов знатные, тяжёлые. На ногах стоял лишь потому, что за плечи удерживали; взгляд, как у пьяного, блуждал по лицам, ни одно не видя.
— Ну хватит! Полноте вам непотребство чинить! — неуверенно попытался урезонить односельчан Налим. — В подполе пока посидит. Гришка за королевской стражей отправился, дознаватель прибудет, разберётся, в чем вина-умысел.
— Пусть скажет сначала, изверг, куда дитя дел? — взвилась Хавронья, наябедничала. — В проклятой избе все полы кровью залиты, звёздами да иными нечестивыми символами расписаны.
Заклокотала толпа. Вдова скорняка, что среди немногих в деревне выжидала, охнула и без чувств на землю осела. Кумушки вокруг неё захлопотали, водой брызгая и платками обмахивая.
— Что с девкой сотворил, признавайся!
Один из кузнецовых молодцов чароплёту оплеуху для сговорчивости отвесил. Колдун дёрнулся — рукав, что и так на живой нитке висел, в лапище второго богатыря остался. Враз обнажились язвы, гнойной лозой обвившие предплечье. Поклясться могли, полчаса назад не было их.
Народ отшатнулся — и от чумного, и от тех, кто рядом стоял. Бабы заголосили, как по покойнику. Собственно, все они покойники и есть: коли «чёрная смерть» объявилась, не уйдёт, щедро урожай душ не собрав. Староста припомнил, ещё три дня назад колдун ему болезным показался. Небось знал, сволочь, что костлявая метку оставила, а всё равно в деревню вернулся. Да и письмо, видать, неспроста посылал. Кто скажет, что там было? А как приказ всю деревню запалить?