Сглотнул Налим горький комок, велел.
— Сжечь заразу!
***
Безразличие овладело Ратмиром.
Словно наблюдал он за происходящем со стороны, не понимал, что это его запястья выкручивают за спину и намертво стягивают путами, это его грудь и горло охватывают толстой бечёвой, привязывая к врытому наспех столбу. Это к его ногам опасливо, прикрываясь рукавами и стараясь держаться поодаль, бросают вязанки хвороста.
Сгущались сумерки, чернильной мглой заливали лица, превращая их в расплывающиеся пятна — не отличить одного от другого. Сгущалась тишина, звенела натянутой тетивой.
Словно от дурного сна опомниться никак не мог — собственное тело, безвольный студень, чужим казалось.
— Вот она людская благодарность, колдун, — злорадно шептала над ухом Мор. — Вот она истинная суть. Ты всё ещё считаешь, что они заслуживают твоей жертвы?
Упали искры — алые звёзды в ночи. Бездымно занялась солома, пламя оголодавшим зверем рванулось к ногам.
— Гори...
Чей-то неуверенный голос разорвал безмолвие. Будто только и ждала отмашки, подхватила, зарычала толпа.
— Гори! Гори, тварь!
...Гори, тварь! — так кричали на площади, где казнили Виктора. Так кричали вслед оправданному дрожащему от страха юнцу, что в закрытой карете везли прочь из города слуги отца — последняя милость запятнавшему честь отпрыску, от которого отказалась и семья, и маги.
И до того это было обидно и несправедливо, что мужчина очнулся, рванулся, забился словно рыба в сетях, то ли не понимая бесполезность, то ли не желая сдаваться смерти без борьбы.
Колючая верёвка впилась в шею. В лицо дохнуло режущим, вышибающим слезу жаром, опалило брови. От едкой гари перехватило горло, сломав крик, грудь сдавило в тисках кашля.
— Прокляни их, колдун! — смеялась Мор. Знала, окаянная, всё о нем знала теперь. Как и он о ней. — Прокляни! Ты же не виноват ни в чем! Снова тебя даже понять не попытались. Снова за слухи да домыслы осудили. Снова всё против тебя за так ополчились...
С его посмертным проклятием Мор небывалую силу обретёт, даже Совет магистров сладить с ней не сможет.
Пламя жадно вцепилось в добычу. Глаза застила багровая пелена дыма напополам с болью. Задыхаясь, теряя сознание, Ратмир то ли просипел сожженными губами, то ли успел подумать.
— Прости... За то, что с тобой сделали... прости убийц своих, Мор.
***
Верховный маг добрался до деревни к утру, когда угли уже остыли.
В глазах жителей, хмуро, исподлобья изучающих конный отряд, затаилась враждебность, вызванная виной пополам со страхом: а как спалят селенье дотла на всякий случай, чумы опасаясь и за самосуд над колдуном мстя.
Чародей посмотрел на кострище, удручённо покачал головой: дикость! Держащийся рядом подмастерье позеленел, наклонился вперёд, с дурнотой борясь. Осознавая наконец, что натворил. Посредственность, цену словам не знающая, — трудно нынче с толковыми помощниками! Тот же Виктор, чтоб ему садов Обережницы никогда не видать, гораздо смышлёнее был. Жаль, с худыми людьми связался.
— Милсдарь волшебник... Ваше Магичество, девочка...
Долгий тяжелый взгляд, и староста запнулся, бледнея. По закону бы повесить его да главных зачинщиков — для острастки: если каждый крестьянин себя судьей возомнит и произвол начнёт творить, порядка в королевстве не останется.
По коньку за спинами селян прошлась кошка, повернула светлую морду с чёрным знаком змеевика на лбу, лукаво сверкнула сапфировыми глазами, словно предупреждая: «Не тронь! Самому плохо будет!».
Верховный чародей усмехнулся.
— Даже так? Защищаешь их?
Задумчиво потеребил длинный ус, коротко, жёстко приказал.
— Колдуна похоронить, как положено, все обряды соблюдая. В качестве повинности на общие деньги тотемный столб поставить белой кошке-охранительнице. О произошедшем не болтать, — магистр кивнул капитану стражи. — Возвращаемся в столицу. Здесь нам больше делать нечего.