Заслышав этот плач, люди стали выходить из домов и оглядываться испуганно. А кое-кто тут же и припомнил, что-де глаз у Аю нехороший, что не стареет Аю уже много лет, что пропадает куда-то в полнолуние... И стали роптать люди:
"Зачем нам такой колдун? Раньше без него жили - и горя не нажили, а с ним и горе тут как тут, на пороге стоит - открывай, мол, хозяин!"
Сбились в стаю - куда там степным собакам! - и пошли к дому Аю. Смотрят - а хан-то уже от злости побагровел, кулаками потрясает, а слова уже сказать не может. Аю же как стоял на пороге, так и стоит - зубоскалит только.
...Так и не вспомнили потом, кто первым камень бросил. Но где один, там и второй, где второй, там и третий... Будто в дурмане это было. Лишь тогда опомнились люди, когда заголосила старуха Кимет:
"Птицы замолчали, птицы замолчали! Что же вы делаете-то? Птицы замолчали..."
И заплакала.
И глупый был это крик, но страшно сделалось всем. Даже хану; только он-то страха показать не мог - нахмурился, рукою махнул:
"На костер его, жечь!"
Будто и не боялся ничего.
Тронули воины слуг легонько копьями - не до крови, а так, подбодряя, смелость внушая. Разок-другой без толку, а на третий зашевелились слуги, поплелись к колдуну, что лежал окровавленный у порога своего дома, подхватили его за руки - за ноги - и потащили к ручью, где сложена была высокая куча хвороста. Раскачали-раскачали - и закинули на самый верх.
Увидела это младшая жена и побежала к дому, где заперли северянку. Смеется под окном, заливается:
"А колдуна-то твоего жечь собираются! Не ходить тебе с ним больше к ручью, не позорить хана! Станешь ты опять примерной женой, будешь нас слушаться, нас рисовать тонкой кистью на белом холсте!"
Услышала эти речи Сёйне - забилась, как птица в клетке, что грудью бросается на прутья, пусть и не может их сломать. А младшая жена все не унимается:
"Чуешь, дымом понесло? Это костер разгорелся!"
"Слышишь, люди поют? Это радуются они, что колдун погибает".
"Слышишь крик? Это он, он, Аю твой кричит!"
И правда - замерла Сёйне, и знакомый голос коснулся ее ушей. Искажен был он от боли, но все так же чист и звонок. От горя еле живая, выдернула Сейне из-за пояса синюю травинку, прикусила ее - и упала замертво.
Костер догорел, и пепел по ветру развеяли. А хан, довольный, возвратился в свой шатер. Младшую жену он позвал к себе и наградил ее кольцами, серьгами и звонкими браслетами.
А потом узнал, что Сёйне с той самой ночи так и не очнулась - и испугался. Сразу вспомнилось ему, как красива была северянка - белокожая, златовласая, с глазами, будто ясное небо. И созвал хан всех лекарей, каких мог найти, но никто так и не сумел ее исцелить. Тогда старшая жена, что была мудрее всех, посоветовала ему клич кинуть - мол, кто вылечит северянку, тому достанутся несметные сокровища. А какие - не говорить; любопытство лучший погонщик, чем алчность.
Так хан и сделал.
И потекли к нему рекою лекари, и чудотворцы, и лгуны простые, и от всех было одинаково мало проку. А потом пришел к шатру его сгорбленный старик в гнилых лохмотьях, от которого пахло дымом и красными цветами харем-нар, что только на курганах растут.
Стал хан, как и прежним соискателям, обещать ему чудесные сокровища, но старик поднял сморщенную руку и сказал хриплым голосом:
"Не надо мне богатств. А отдай мне то, что для твоей жены дороже жизни оказалось".
Побледнел хан, вспомнив колдуна.
"Нет такого сокровища у меня".
"Ну, что ж, - произнес старик и на ноги поднялся. - Тогда я пойду".
"Постой, - испугался хан. - Солгал я. Осталась одна вещь от того, кто для Сёйне дороже жизни стал. Портрет, нарисованный тонкой кистью на белом холсте. На нем колдун, как живой".
Обрадовался старик:
"О, мне это подойдет. Вели принести портрет в шатер к жене твоей. Я же войду в тот шатер с закатом. И пусть до рассвета никто меня не тревожит, иначе лечение не выйдет".
А у хана уже от запаха дыма и цветов голова кругом пошла. Каждое слово старика верным ему казалось; кивнул он, в ладоши хлопнул, призвал слуг - и точь-в-точь повторил им просьбу странника.
Как только пала на землю ночь, черная, как перья птицы нарун, слуги принесли в шатер, где лежала Сёйне, драгоценный портрет, проводили к изголовью северянки старика со всем почтением - и удалились. И только они вышли, как сбросил старик рваные покрывала, подошел к портрету - и провел по нему рукою.
"Не время, - прошептал старик. - Пусть луна взойдет".
Сказал так - и прорезал в шатре узкую щель. А когда поднялась царица небес на звездное пастбище, когда заструились бледные лучи на помертвелую степь и один самый тонкий луч проник в шатер и коснулся портрета - стал вдруг старик молодеть. Глядь - почернели седые волосы; расцвели в них розы, прежде сухие; кожа, коричневая от солнца и ветров, стала снова белой и нежной, как молоко; а глаза его стали как черное стекло.
Посмотрел Аю на свои руки молодые, рассмеялся и сказал:
"А вот теперь пора".
Вынул он из своих волос синие травинки, растер их с лепестками степной розы, искупал в лунном свете - и возложил на губы Сёйне. И мгновения не прошло - распахнулись ее глаза.
Увидела Сёйне колдуна и улыбнулась:
"Так я и знала, что ты обманул меня. А говорил ведь, что сильней яда, чем жар-траве, во всей степи не сыскать".
Аю только рассмеялся:
"Да разве б я тебе смог яд отдать? Нет, царевна. И не надейся, что убежишь от меня в смерть. Пойдем лучше отсюда вместе, - вздохнул, глаза смущенно опуская: - Правда, жизнь у меня нелегкая. То там, то тут на костер отправят... Я уже весь до костей дымом пропах, а им все мало".
"Ничего, - утешила его Сёйне. - Я к запаху краски с детства привыкла, меня каким-то дымом не напугаешь".
И долго еще они разговаривали, но неумолимо было время, и рассвет в двери небес постучался. И с первым лучом солнца растаяла, как весенний лед, северянка, и с нею исчез Аю.
Утром хан со своей свитою вошел в шатер, но увидел там лишь портрет. Смеялся с белого холста Аю:
"Глупый, глупый! Не уследил за женой - она теперь моя будет".
И никто, кроме хана, этого смеха не слышал; захотел хан выбросить тот портрет в огонь - но не смог, рука плетью повисла, язык онемел - и не прикажешь даже ничего.
Молча развернулся хан и покинул шатер. А портрет на месте оставил. Говорят, что нашел его потом странствующий мудрец, отвез на север и продал за большие деньги какой-то знатной госпоже.
А хану младшая жена весной родила сына.
Черноволосого, белокожего и черноглазого.
То-то было шуму...