Казалось, принц думает невеселые мысли не только за себя — но и за Славеля и Денариса, встретившихся наконец не во сне, а наяву. Насколько принц был печален и озабочен — настолько довольны были братья. Они тихонько разговаривали чуть в стороне от его величества — и все никак не могли наговориться. Столько всего надо было рассказать друг другу! Про долгие странствия — и про жизнь в столице, про диковинные земли — и про обучение магии, про встречу с невозможно красивой и хорошей девочкой Ликой — и про сорванную ею свадьбу принца Антоникуса…
Неожиданно для пассажиров повозка остановилась. Принц вскочил на ноги, набирая в легкие воздух для гневной тирады — но, опережая его, крестьянин спокойно произнес, указывая на трактир рядом с дорогой:
— Мы заночуем здесь. Ваше высочество, моя лошадь не способна бежать сутки напролет. Если она не отдохнет сейчас, то свалится замертво еще до утра. И, к сожалению, это произойдет гораздо раньше, нежели мы доберемся до нужного вам места.
Антоникус не стал ругаться, ограничился лишь гневным взглядом — который Бварлис выдержал спокойно и невозмутимо. Принц махнул рукой, призывая своих спутников следовать за собой и вошел в трактир.
Трактирщик узнал принца и согласился записать сегодняшние расходы на счет короля в надежде, что он все-таки будет оплачен. Но на вошедшего следом старого знакомого Бварлиса посмотрел мрачно и неприветливо. Крестьянин вздохнул. Даже если казна не поленится оплатить этот счет, отношение к самому Бварлису уже подпорчено и вряд ли будет восстановлено. Ну, разве что он сумеет организовать в этом месте королевскую свадьбу с оплатой сразу — что довольно маловероятно.
Принц заказал ужин в комнаты, обернулся, чтобы попрощаться до утра с Денарисом и Славелем, — и увидел, что их нет. Антоникус рассердился, буркнул что-то Бварлису и вышел из трактира. Он тут же увидел братьев, они так и не спустились с повозки, из которой уже была выпряжена лошадь.
— Кухаркины дети! Что вы себе позволяете, смерды?! Полагаете, я должен лично за вами бегать и к ужину приглашать?!
Гигантский пудель втянул голову в плечи и постарался сжаться. Когда-то давно ему была нипочем любая ругань — но долгие годы одинокой и свободной жизни лишили его привычки, столь полезной для дворцовой жизни. Денарис же то ли был еще слишком юн, то ли слишком много времени уделял занятиям магией — но спокойно выдерживать ругань члена королевской семьи он тоже не мог.
Тем не менее юный маг попытался возразить принцу.
— Но Ваше Высочество, Славель же…
— Цыц, волшебник недоделанный! Оба бегом по комнатам — и только попробуйте не выспаться перед завтрашним днем! Живо!
И принц направился обратно в здание трактира, уверенный, что уж на этот раз они не посмеют ослушаться. На самом пороге его настиг отчаянный крик Денариса:
— Славель же не может двигаться, Ваше Величество!
Принц вздрогнул. Он почему-то совсем забыл об этом и теперь ему было стыдно. Стыдно перед двумя безродными мальчишками — которым, впрочем, его семья весьма обязана и будет обязана еще больше, если завтра все получится.
Но членов королевской семьи не учат извиняться. А если и учат, то только девочек. А если и принцев учат, то Антоникус прогулял эти уроки. В любом случае, извиняться и признавать свои ошибки он еще не умел. И потому, вместо того, чтобы извиниться, он лишь снова наругался:
— Не могли сразу сказать, что ли? Значит, ночуете тут! Но учтите — время поболтать еще будет, поужинаете — и чтоб ни звука!
Братья пообещали, что все так и будет — но будь принц постарше их хоть на пять лет, понял бы, что лукавят. Как только он скрылся за дверью, Денарис прошептал:
— Воспитывает ну точь-в-точь как мама! Только он совсем не мама! — и оба радостно захихикали.