И теперь Славелю было грустно, очень грустно. Он, конечно, всегда знал, что Лика — принцесса. Такой уж дар был у мальчика с детства — знать при одном только взгляде, кто кем является. Но все же одно дело — знать, а другое дело — окончательно осознать, что придется исчезнуть из жизни принцессы как только удастся ее расколдовать… Хотя надежда — самое живучее свойство сознания Славеля — все еще была жива где-то в глубине его души. Очень глубоко…
Дорога становилась все хуже и хуже, грязи было уже по брюху Славелю. Принц уже не смог бы идти пешком даже если бы захотел. И было понятно, что эта грязь возникла на дороге не из-за прошедшего ливня. Скорее у нее был тот же источник, что и у недавней непогоды — колдовство Розенды. Дождь давно перестал даже моросить, теперь ярко светило солнце. И под воздействием этого солнца грязь постепенно высыхала, густела. От этого становилось еще хуже: идти по поверхности все еще было невозможно, но и идти по дну становилось все труднее из-за густоты и вязкости грязи.
Солнце стояло уже в зените, а дорога была еще длинной. И Славель рвался изо всех сил, пытаясь вырваться из плена грязи и бежать быстрее. Получалось плохо, и на глазах пуделя уже блестели злые слезы отчаяния — при такой скорости им ни за что не успеть до заката — а Розенде большего и не надо!
Антоникус уже не спал, он сидел на спине пуделя и буквально всей кожей чувствовал, как теряется время, как оно проходит мимо и как Славель постепенно впадает в отчаяние. Злое отчаяние, заставляющее его рваться вперед и не дающее ему сдаться. Но принц понимал: еще немного — и отчаяние огромного пуделя станет черным, мрачным и апатичным. А хуже всего — апатия, она заставляет людей сдаваться и опускаться в грязь с мыслью «У меня все равно ничего не выйдет, ни за что не успею!».
А чем подбодрить Славеля, принц не знал и потому поначалу сидел молча. Но это вскоре надоело ему. Хоть Славель и был ему неприятен, больше поговорить было не с кем.
— Славель!
— Да, Ваше Высочество, — буркнул пудель. Вот ему точно не хотелось сейчас разговаривать.
— А расскажи мне о моей сестре, пожалуйста.
Славель изумленно повернул голову и посмотрел на принца.
— Вам? Но…
— Славель, я вырос на легенде о принцессе Валерии, рассказываемой нянечками шепотом — дабы матушку не расстраивать. Но я не верил не только в то, что она жива — даже в то, что она вообще существовала когда-то. А тут это проклятье на нашу семью… и все равно я не верил. Пока не увидел ее своими глазами. В тот миг я обрел старшую сестру — чтобы вновь потерять ее через минуту. А ты все же успел познакомиться с ней… Расскажи мне, какая она?
Славель рванулся вперед — и принц с удивление понял, что отчаяние отпустило пуделя, на его место пришло упорство.
— Она… Она замечательная, Ваше Величество. Я живу на этом свете уже почти тридцать лет, если считать от рождения. И ни разу не встречал такой замечательной девочки…
Славель замолчал и стал двигаться чуть быстрее и чуть более резко. С еще большим удивлением Антоникус понял, что Славель… смущен. Смущен и раздосадован на себя за то, что так разоткровенничался… Чуть слышно усмехнувшись, принц попросил:
— А расскажи, как вы познакомились…
И Славель заговорил. Он рассказывал воодушевленно, эмоционально — и Антоникус словно перенесся вместе с ним на берег реки, которую его сестра называла Динронь. Он словно участвовал в их играх, словно тоже утешал плачущую принцессу.
И пока Славель говорил, он совсем не думал о дороге, о грязи и солнце в зените. Он и не знал, что заклятье Розенды заставляло дорогу портиться по мере того, как портилось настроение спутников. А как только они забывали о тяготах дороги, грязь отступала, мелела и разжижалась. Антоникус тоже этого не знал — но будущим наследникам престола с малолетства развивают интуицию. Совершенно не разбираясь в колдовстве, принц интуитивно нашел способ с ним справиться. И способ сработал! Когда Славель в своем рассказе дошел до начала путешествия к столице, он уже бежал по слегка раскисшей дороге. Грязь под лапами все еще была, но она не дошла бы и до щиколотки взрослому человеку. И это была уже совершенно не волшебная грязь, обычная раскисшая после недавнего ливня дорога, уже подсушиваемая ярким солнцем.