- И ты был несчастлив из-за того, что тебе пришлось уехать, - предположила Мэйрин.
Глаза Жосслена на мгновение затуманились от грустных воспоминаний. Помолчав немного, он продолжил свой рассказ:
- Да, я был несчастлив. Но к тому времени мать уделяла куда больше внимания Гуетеноку, чем мне. Пока мне не исполнилось шесть лет, ее заботы принадлежали мне одному, но сейчас в Бретани едва ли кто-то поверит, что она приходится Гуетеноку мачехой, а не родной матерью. А меня считают просто незаконнорожденным сыном Рауля де Комбура, никогда не знавшим своей матери. Сказать, что я не обиделся на нее, - значило бы солгать, Мэйрин. Я обиделся, но теперь чувствую вину за это. Мои родители никогда не отказывали мне в любви и помощи. Благодаря тому, что я сам пробивал себе дорогу в жизни, я узнал себе цену, а это важно для каждого мужчины. И все-таки каждый раз, когда я вижу мать с моим сводным братом, мне становится больно. Она сияет от гордости, когда Гуетеноку хоть что-нибудь удается. Они прячут глаза при виде меня; мое присутствие смущает ее. Что бы я ни совершил в этой жизни, мне не удастся смыть клеймо бастарда!
- А твой отец? - с любопытством спросила Мэйрин.
- Отец всегда был добр ко мне, но и он не позволял мне забыть о том, что я - незаконнорожденный сын. Впрочем, он сделал для меня очень много - устроил при дворе Вильгельма Нормандского. Пока я не достиг совершеннолетия, он честно заботился о наследстве, которое мне оставил дед по материнской линии. Он никогда не отрицал своего отцовства, публично признал меня своим сыном. Не могу сказать, что отец обращался со мной дурно.
- Сколько же тебе лет? - поинтересовалась Мэйрин. - Вот видишь: я - твоя жена, а до сих пор не знаю таких простейших вещей!
- Мне тридцать. Я родился третьего августа. Я знаю, что тебе шестнадцать лет. Мне сказала Ида. Но когда у тебя день рождения?
- Тридцать первого октября. В канун Самайна.
- Самайн?! Ты соблюдаешь старые обычаи, Мэйрин?
- Я всегда разжигаю костер, - уклончиво ответила она. - Я поступала так всю жизнь. Дагда научил меня. Ведь так делают сородичи моей матери.
- Это языческий ритуал, Мэйрин. Церковь не одобряет такие вещи.
- Фи! - пренебрежительно воскликнула Мэйрин. - Что ты вообще об этом знаешь, Жосслен? Ты хоть понимаешь, зачем разжигают костры?
Жосслен был вынужден признать свое невежество в этом вопросе.
- Тогда я тебе объясню, - сказала она. - Но не вздумай запрещать мне отмечать этот праздник! В этом я тебя все равно не послушаюсь! Самайн - это начало нового года, когда земля начинает медленно умирать с приближением зимы, чтобы вновь возродиться с весенним теплом. Что же в этом противно христианству? - Мэйрин благоразумно умолчала о том, что Самайн считался также временем, когда истончается преграда между миром живых и потусторонним миром и когда духи свободно переходят из одного мира в другой. - А первого февраля празднуется Имболк в честь того, что овцы начинают давать молоко. Это верный знак приближения весны. Первое мая - Бельтан, праздник плодородия и зачатия. В старину кельты играли свадьбы в этот день. А первое августа - Лугназад, торжество в честь солнца и жизненной силы во всех ее воплощениях.
- Что же в этом дурного, милорд?
- Похоже, ничего, - медленно проговорил Жосслен. - Но что об этом думает отец Альберт? Мэйрин улыбнулась.
- Отец Альберт родом из Уэльса, а валлийцы - тоже кельты. Они тоже разжигают костры на праздники. Наш священник заботится только о том, чтобы люди ходили на мессу, а на прочее закрывает глаза.
- Ну, при нормандском дворе все иначе, - сказал Жосслен. - Король придерживается самых строгих правил в вере и тщательно следит за тем, чтобы не допустить появления ереси. И благодаря этому его поддерживает папа римский.
Мэйрин приподнялась на одном локте и заглянула в лицо мужу. Огненные волосы балдахином ниспадали на ее плечо и грудь.
- Ты всегда говоришь с женщинами в постели о таких скучных делах, как религия и политика? - иронически спросила она. - Неужели так принято при нормандском дворе?
Одна ее грудь была прикрыта рукой и изгибом тела, но вторая-то была отлично видна! Повернувшись на бок, Жосслен впился губами в соблазнительный сосок. Мэйрин удивленно вскрикнула и села, облокотясь на подушку, но Жосслен не собирался так легко сдаться. Не разжимая губ, он просто подвинулся вместе с ней.
- В эту игру могут играть двое, мой шалун, - лукаво проговорила Мэйрин. Протянув руку, она принялась ласкать его быстро твердевшее от искусных прикосновений орудие. Пальцы ее двигались медленно и дразняще. Жосслен невольно сжал зубами ее напрягшийся сосок, и Мэйрин поняла, что он тоже возбудился.