Донатов сокрушенно вздохнул. Он дорожил отношениями с женой, гордился ее дарованием, с удовольствием появлялся с ней в обществе… но наедине она слегка раздражала его. Ее капризы, странные прихоти, резкие перепады настроения, – то взрывы хохота, то беспричинные слезы или «черная меланхолия», – действовали ему на нервы. Он не понимал этого вечного надрыва, этой потребности в допинге, который должен возбуждать вдохновение… этих приступов отчаяния, переходящих в апатию. Софья жила как будто в постоянном страхе, что красота ее увянет, талант иссякнет, и она окажется «выброшенной на обочину», никому не нужной, не интересной. Ей перестанут предлагать роли. О ней забудут.
– Тебе не о чем беспокоиться, – не раз говорил ей Донатов. – Я прилично зарабатываю. Ты ни в чём не будешь нуждаться.
Но Софья боялась не безденежья, – ее потребности, в сущности, были умеренными. Ее пугала старость, уход со сцены, забвение. Она родилась, чтобы блистать.
– Я никогда не соглашусь играть старух! Никаких свах в жутких шалях с кистями, никаких пожилых матрон в чепцах! Никаких мамаш! Лучше уйти сейчас, умереть в расцвете славы.
Муж был старше ее на пятнадцать лет, не так давно сменил кресло чиновника среднего ранга на должность президента солидного гуманитарного фонда и не волновался о завтрашнем дне.
Зарудной перевалило за сорок, но она все еще была хороша, стройна и необыкновенно чувственна. Тонкое лицо, выразительный, болезненно горящий взгляд, копна черных волос придавали ее облику неповторимое очарование. Она нравилась мужчинам, но Донатов не ревновал. Софья весь свой пыл тратила на флирт и, добившись, чтобы мужчина увлекся ею до потери памяти, остывала. Ей приписывали множество романов и любовных приключений, она смолоду слыла женщиной, разбивающей сердца. Однако к тридцати годам актриса взяла в ней верх над кокеткой. Софья отдавалась сцене с неистовой страстью, выкладывалась без остатка. Те немногие, кто составляли круг ее близких, были осведомлены, что мужчины занимают далеко не первое место в ряду ее увлечений. О ней продолжали судачить. А она только загадочно улыбалась, не опровергая, впрочем, самых фантастических слухов. Настоящий роман у нее был с театром. И Донатов об этом знал.
Упадок духа, который она переживала, на сей раз затянулся. Обычно ее меланхолия обострялась ранней весной, когда сходил снег и всюду стояли в черной воде голые деревья. К маю Софья оживлялась, по-детски радовалась первым цветам, зеленым листочкам, синему небу и ласточкам. В ней просыпалось воодушевление. Этот май она встретила унынием и заразила им Донатова.
Он вдруг вспомнил о своих болезнях, о первой жене, которая год назад умерла от рака, о неудавшихся детях. Сын, – лентяй, прожигатель жизни. Дочь учится в Лондоне, звонит, когда ей нужны деньги. С обоими Донатов не сумел найти общего языка. Он не представлял, какие дети могли бы быть у них с Софьей. Хорошо, что она не захотела.
Во дворе хлопнула калитка, и он выглянул в окно. Даже на даче великая Зарудная оставалась верна себе, – дорогое платье, туфли на каблуках, немыслимая шляпа с полями. Две дворняги подбежали к ней, застыли в немом изумлении… или в почтении. Она, выпрямившись, гордо подняв голову, зашагала по пыльной дороге к лесу.
«У нее обычная хандра. Пусть проветрится, – думал супруг, наблюдая за Софьей. – Шум сосен успокаивает».
Он позвал домработницу и спросил, что будет на обед.
– Суп молочный, как Софья Петровна любят, ботвинья, говядина тушеная с овощами и творожная запеканка на сладкое.
– Лимоны у нас есть?
– Как не быть.
– Нарежь потоньше.
Донатов улегся на диван, – ждать обеда. Мысли о вкусной еде примирили его с жизнью. Рюмочка коньяка, кофе, сигара… и серый день обретает розовые краски.
* * *
Крайняя улица дачного поселка тянулась вдоль леса. Тропинка петляла между деревьев, потом спускалась вниз, к реке. На пологих берегах росли старые березы, – раскидистые, кудрявые, с блестящими листьями, с черно-белыми стволами.
Было тепло. Зарудная с наслаждением сбросила туфли, опустилась на мягкую траву. Черт с ним, с платьем, – она давно собиралась выбросить его, чтобы не напоминало о лишних килограммах. Еще в марте оно сидело, как влитое, а теперь вот… тесновато в талии. И это при том, что у нее совершенно пропал аппетит. Чашка кофе утром, легкий салатик в обед… только вечером после спектакля она могла съесть отбивную с картошкой, кусок пирога, напиться чаю. Обильные вечерние трапезы гибельно сказываются на фигуре.