Глава 13, наиболее краткая и предельно простая, рассказывающая о совершенно типичном и жалком случае и этим неприятная
Холодное утро застало Максима и Женю сидящими за столом на маленькой кухне его квартиры в совершенной тишине.
Они успели сказать уже столько, что теперь лишь устало молчали, безразлично глядя в окно.
Если необходимо передать содержание разговора, которым началось для них первое зимнее утро, то оно было следующим. В самом начале Максим ядовито поинтересовался, были ли причиной того, что Женя так долго спала, красочные сны о метамодерне. Женя, в первые минуты сдерживаясь, со всё более усиливающимся негодованием заговорила о том, что в обществе, когда трое встречаются, чтобы поговорить, принято именно говорить, а не хранить таинственное молчание в течение целого вечера. Максим, повысив голос, ответил, что он и сам не понимает, почему так удивлён, ведь и вовсе ничего удивительного нет в том, что все женщины, подлые и легкомысленные, ведут себя развязно и совершенно не стесняются этого. У Жени от этих слов, неожиданно для неё самой, выступили даже слёзы, но она, скрыв их, сказала, что с женщинами нужно уметь вести себя, отчего Максим совсем уже побагровел и замолчал. Следом за ним замолчала и Женя.
Множество мелких и колких реплик, никогда и никем, ни в одной ссоре не запоминаемых, но притом не исчезающих, а оставляющих след и осадок, также были брошены ими друг в друга.
Обыкновенные звуки быта, человеческого бытия, на которые повышенное внимание обращают режиссеры, писатели, сценаристы — тиканье часов, капанье воды из крана — равномерные, тихие звуки, почти что и не беспокоящие нас, если мы не печальны, — теперь действительно стали слышны для Максима и Жени и стали мучить их.
Наконец Женя поднялась, бледная, но словно уже совершенно спокойная. Она что-то обдумала и что-то решила, и теперь оставалось лишь произнести это вслух.
Она холодно взглянула на Максима, который, хотя и избегал смотреть на неё, всё же не мог скрыть тревожное, детское какое-то, пугливое ожидание её слов.
— Я не люблю тебя, — произнесла Женя. — И никогда не любила.
После этого вновь наступила тишина.
Максим всё смотрел в том направлении, где стояла ещё секунду назад Женя, между тем как она уже ушла, легко и быстро, будто маленькая бабочка — вылетела в окошко и тут же исчезла.
Правду ли сказала она?
Женя шла безлюдными сырыми дворами, и ей казалось, будто бы ничего и не было. Правда, неправда, — кто разбирается в этом? Что она чувствовала, что свело их жизни в какой-то миг, что развело в следующий? Непостижимо, неясно; чужая душа — потёмки; а своя? В свою Женя едва ли заглядывала, останавливаемая всякий раз иррациональным страхом, а если и посматривала одним глазком, то увиденное запутывало её лишь сильнее. Если и делились её ровесники на две странные, совершенно противоположные группы — на высокоразвитых автопсихологов, не представляющих собственной жизни без рефлексии, и на тех, кто жил словно в глухоте, в темноте и изоляции равно как от внутреннего, так и от пугающего внешнего — реального — мира, будто бы в Новом Средневековье, где на место суеверий и сказок пришёл информационный шум, — если же и были такие группы, то к первым Женя не относилась.
А что же Максим? Понимал ли он, что он чувствует?
Если и так, — впрочем, это было неважно; всё уже решено — за него, да и могло ли случиться иначе? Он искал удивления, ужаса, негодования — но в первые те минуты ничего, кроме внутреннего согласия и принятия, не ощущал. Теперь, когда всё вновь стало не хорошо, как было когда-то — в октябре, — а невзрачно, пустынно, бессмысленно, он почувствовал себя много более спокойно и даже уверенно. Мир повернулся знакомой, привычной, родной своей стороной.
Глава 14
Ни одной свободной минуты не было у Романа после встречи с Максимом и Женей, чтобы задуматься о том, как она прошла; даже если бы время у него было, едва ли он стал бы тратить его на подобные размышления. Женя в глазах Романа не была очаровательной девушкой со сверкающими изумрудными глазами, в которых читался восторг, вызванный его словами; Женя была лишь человеком, слушателем, который совсем ничего не знал о том, что являлось для Романа делом всей жизни; слушателем, который проявлял интерес, — и удовлетворить его Роман считал своим долгом. В этом заключалось всё его счастье — видеть, как люди начинают задумываться о мире и о современности. Максима же Роман всегда считал нервным и неуравновешенным человеком, хотя и относился к нему глубоко в душе с бóльшим теплом, чем, вероятно, ко всем прочим людям; поведение Максима ничуть его не удивило; ни секунды Роман не задумывался и о тех отношениях, которые связывали Максима и Женю; подобные вопросы интересовали его менее всего в жизни, если и интересовали вообще.